Саша не возражала.

Тело Шурочки, пусть и юное, и закаленное трудностями Павловского института, все же не имело той формы, которая ей виделась комфортной.

Поразмыслив над приличиями, Александра Николаевна предложила совместные занятия еще парочке молодых преподавательниц, проживающих при школе. Как только в школе объявлялся отбой, четыре молодые женщины шли в каретный сарай, облачившись в суконные шаровары и куртки, и там бегали, прыгали, скакали и метали ножи до полуночи. Потом, взмокшие от пота, шли в свои комнаты, быстро обливались из кувшинов чуть теплой водой и падали спать.

Зато никаких сплетен, болтовни, зависти и злости — вся бурная энергия тратилась на серьезные физические упражнения, и юные дамы вели себя благонравнее возрастных.

Для дам постарше Саша тоже нашла занятие — танцы.

Дважды в неделю — по вторникам и субботам — в большом зале устраивали вечер с танцами. Все, кто умел держать в руках музыкальные инструменты, становились оркестром. Классные дамы по очереди становились хозяйками развлечения, стремясь перещеголять друг друга в любезности и такте.

Пансионерки, как и в других институтах, танцевали друг с другом, при этом кавалеров назначали из провинившихся девиц, отмечая их особыми повязками на рукавах.

В пост танцы заменялись «светской гостиной», Саша сама придумала эту игру — раздавала преподавателям и девочкам листочки, как при игре в «мафию», и все участники должны были определить «светского хлыща», «мошенника», «авантюристку», «бесприданницу», «разоренного кавалера, ищущего богатую невесту», «сваху» и прочих участников светского общества.

Эта игра сначала вызвала осуждение у герцогини, но, понаблюдав за игроками со стороны, она признала, что детям полезно научиться оценивать взрослых по реальным действиям, а не по словесной шелухе.

Впрочем, вскорости и танцы, и «мафия» заменились подготовкой к Рождественскому балу, на который обещала заглянуть сама императрица!

Само Рождество праздновалось двадцать пятого декабря, потом две недели шли «Святки» — время веселья, гостей и балов. По традиции императрица приезжала в Смольный шестого января — под самый конец Святок, когда пансионерки, отпущенные на Рождество, возвращались в город. Все другие благотворительные организации она посещала позже, оставляя Рождество милым семейным праздником.

Однако в этом году к ее обычным поездкам добавилась благотворительная школа Терезии Ольденбургской, и для нее тоже следовало найти время.

После длительного обсуждения и согласования дамы решили, что приличным будет посетить все институты подряд — Смольный, Павловский, Александровский и, наконец, Школу для благородных девиц герцогини Ольденбургской.

Таким образом стоило ждать августейшую гостью девятого января. Все готовились очень серьезно.

Саше пришлось задействовать все свои таланты организатора, чтобы сначала общими усилиями написать сценарий, потом утвердить его, начать репетиции, а после… не дать развалить всю задумку.

Примерно раз в неделю на пороге ее кабинета появлялась герцогиня и трагическим тоном объявляла:

— В Смольном (в Александровском, в Павловском, в Повивальном) делают не так!

— И это замечательно! — с энтузиазмом говорила Александра. — Значит, мы будем единственные и неповторимые! Хотите чаю, ваше сиятельство? Сегодня девочки пришивают шелковые цветы на платья, желаете увидеть?

Полюбовавшись детьми, цветами, котиками в конюшне или новым занавесом, расписанным пансионерками под присмотром учителя рисования, Терезия Борисовна успокаивалась и уезжала, а через неделю возвращалась — встревоженная и нервная.

Саше пришлось даже чай особый составить — успокаивающий, и просить на кухне заваривать его каждый раз, когда приезжает ее светлость.

Все в школе относились к ситуации с пониманием — спор, поддержанный самой императрицей, дело чести! Так что помогали чем могли абсолютно все — от шалопаев-офицеров, присланных в школу отрабатывать наказание, до кухарок и горничных, придумывающих необычное угощение к празднику и высочайшему визиту.

Больше же всего Александру ободрял Медведев — поддерживал, помогал и… не забывал ухаживать. Тихо, тонко и очень-очень настойчиво.

Тем более занятия стрельбой и спортом позволяли ему касаться Саши без нареканий. Удобные чехлы для метательных ножей — только для нее. Обработка сбруи воском — для нее. Каждый жест, каждый взгляд не был навязчивым, но ощущался как теплая рука на затылке.

Порой девушка замирала от ужаса и осознания — она привыкает! Привыкает к постоянному присутствию прапорщика рядом! К возможности опереться на его уверенное спокойствие и силу. И это пугало! Что если он уйдет? Оставит ее одну? Нет, конечно, прапорщик останется при школе, пока тут учится мадемуазель Трубецкая, но он ведь вправе просить о переводе или исполнять строго и формально только свои обязанности охранника сиятельной особы! Нельзя, просто нельзя полагаться на мужчину так безудержно и безоглядно! Все это Саша повторяла себе ежедневно — и все равно погружалась в уютный кокон мужского внимания и заботы.

Ей приходилось даже напоминать себе, что она не юная девица на самом деле, а взрослая женщина, умеющая разделять работу и личное, тем более в рабочие часы прапорщик ничего такого себе не позволял. Все в рамках допустимого.

Даже вездесущая госпожа Снипперс не могла найти к чему придраться! Но стоило им встретиться в каретном сарае после отбоя… Искры так и летели от малейшего соприкосновения пальцев!

Мучаясь днем с обычными делами — занятиями, репетициями, болезнями детей и внезапными визитами сиятельных родителей, — Александра боялась не дожить до Рождества, ведь ночи тоже не приносили ей облегчения. В каждый ее сон врывался Медведев, обязательно устраивая чехарду эмоций!

Три месяца подготовки пролетели быстро, наступил Рождественский Сочельник.

Воспитанницы в нарядных платьях с белыми кушаками и белыми «мантильками», связанными крючком, взявшись за руки, прошли до ближайшей церкви, чтобы отстоять ночную службу.

Даже младших взяли с собой, приготовив во дворе просторные сани с плотным пологом — туда малышню усадили после службы, и они благополучно уснули, а проснулись уже в своих постелях поутру.

Старшие выдержали все с честью и даже подпевали хору прозрачными, чистыми голосами.

После службы обратно шли устало и тяжело. Хотелось спать. Но стоило распахнуться дверям огромного зала, открывая сияющую магическими огоньками елку, как вся усталость растворилась в восторге праздника.

Сначала, конечно, спели кондак и тропарь Рождества, потом повели хоровод вокруг елки под «Тихую ночь».

После хоровода детям раздали подарки из огромной, украшенной еловыми ветками корзины. Снимать украшения с елки Саша не позволила, оставив эту радость на самый конец святок.

Благодаря герцогине каждой старшей воспитаннице был вручен собственный набор ученических предметов «по потребностям» — кому-то альбом и краски, кому-то словарь или стопка нот, каждая получила милую открыточку за подписью ее светлости и бонбоньерку с конфетами.

Все бурно радовались, обнимались, обменивались самодельными подарочками и открыточками, но Саша видела, что веселье уже затихает, поэтому велела детям выпить по кружке теплого молока с медом и корицей, заесть усталость куском пирога с мясом и идти спать.

Как только сытые дети улеглись в хорошо протопленных дортуарах, настал черед взрослых подарков.

Под этой же наряженной елкой Александра раздала подарки от ее светлости преподавателям — кому книгу, кому теплую нарядную шаль, кому шелковое кашне или дорогие перчатки — небогатые, в сущности, преподавательницы были рады, к тому же Александра добавила всем праздничную премию в красивых конвертах, пусть ассигнациями, но все равно очень приятную.

Не обошла директриса вниманием и офицеров, прикомандированных к школе — они получили теплые шарфы и носки, связанные воспитанницами школы.