Второй девочкой Александра занялась сама.

— Мадемуазель Спесивцева, добрый день! Меня зовут мадемуазель Пешкова, Александра Николаевна. Я директор школы благородных девиц имени Терезии Ольденбургской. Рада приветствовать вас в стенах нашего заведения. Надеюсь, вы станете его украшением. Сейчас я распоряжусь убрать ваши вещи на хранение и провожу вас в карантин.

— В карантин? — похлопало ресницами прелестное юное создание с двумя косичками.

— В небольшую комнату, где вы будете жить одна несколько дней, чтобы мы были уверены в том, что вы не больны ничем заразным.

— Я не больна, — заверила девочка.

— Мы должны это проверить, — мягко, но настойчиво сказала Саша.

— А вот та мадемуазель больна, — Маргарита Спесивцева махнула рукой в сторону двери, куда ушли мадам Пишше и мадемуазель Алмазова.

— Очень интересно, и чем же мадемуазель больна? — постаралась не выдать своего напряжения Александра.

— Не знаю, — пожала плечами девочка, — но я всегда вижу болезнь как что-то черное. Иногда на голове, иногда на руках или ногах, у мадемуазель чернота здесь, — и девочка ткнула Сашу в юбки пониже корсета. — А еще мадемуазель очень больно, и… ее магия слишком большая. Того гляди лопнет!

Значит, все-таки «бомба», поняла она.

— Спасибо, что рассказала. А ты видишь только болезни или что-то еще?

— Не только, но не всегда понимаю, что вижу, — спокойно ответил домашний ребенок, воспитанный в большой дружной семье. — Мама говорит, что это очень полезно — видеть все раньше других и вовремя приглашать доктора!

— Твоя мама абсолютно права, — ответила Саша, быстро ведя девочку по коридору. — Вот что, Маргарита, комната для тебя приготовлена. Там есть лимонад, печенье и книжки с картинками. Посидишь одна? Я хочу привести к мадемуазель доктора.

— Посижу, — пообещала Спесивцева.

Заперев дверь бокса, Саша бросилась в смотровую:

— Иван Иванович! — директриса ворвалась в тот момент, когда фельдшер собирался взять девушку за руку, а она застыла в истерике, отклонившись и почти падая.

— Александра Николаевна… что-то случилось? Я хотел проверить у барышни пульс…

Мадам Пишше стояла рядом со «смолянкой», и ее тонко выщипанные брови изогнулись птичьими крыльями.

— На два слова, Иван Иванович. Мадам, присмотрите за барышней. Мы быстро.

Фельдшера Саша вывела в его же кабинет и быстро поделилась своими подозрениями:

— Иван Иванович, ситуация сложнейшая. Вы помните ту пакость, которую мне подбросили в Рождество?

— Конечно, мадемуазель! Да у меня до сих пор мороз по коже!

Фельдшер не был человеком чувствительным, но быстро сообразил, кто обеспечивает работникам школы тепло в квартирах, толковую прислугу, сытные обеды и хорошие премии. Потеря такой директрисы — беда для человека, мечтающего стать доктором.

— Эту пакость изготовила вот эта самая барышня. Не зная, для кого. Я затребовала ее к нам, подозревая, что после неудачи девушку будут травить, но… Иван Иванович, мы с вами забыли одну маленькую деталь… Природницы полностью раскрывают свой дар только…

Фельдшер открыл рот. Закрыл.

— Вижу, вы поняли. У меня есть подозрение, что барышню изнасиловали. Поэтому она чуть не упала со стула, когда вы хотели измерить ее пульс. Еще девушка, возможно, беременна и ненавидит весь свет, а не только мужчин. Природница. С только что инициированной силой. Понимаете? Что будем делать? Возможно, у нас совсем мало времени! Нам прислали не глупенькую барышню, а живую бомбу!

За что Александра любила своих людей, так это за умение быстро соображать.

— Лимонад с огромной дозой успокоительного? — предложил, нахмурившись, Иван Иванович.

— Скорее всего, барышню и так им накачивали, — отвергла идею Саша.

— Вызываем Особый отдел? — поджав губы, сказал Семиухов.

— Они уже один раз облажались, когда допустили передачу такого «сюрприза». Боюсь, их методы девицу добьют. Надо что-то иное… Только что?

Фельдшер задумался:

— Александра Николаевна, вы пока к девице сходите, а я скоро вернусь. Есть у меня в памяти кое-что про природниц…

Семиухов быстро ушел, а Саша, глубоко вздохнув пару раз, чтобы успокоиться, прошла в кабинет:

— Мадемуазель Алмазова, пока наш фельдшер отлучился, я заполню ваши бумаги, — мирным тоном сказала она, садясь за стол. — Вы знаете свой рост и вес?

— Нас измеряли в начале года, — мотнула головой девушка и снова поникла.

— Тогда придется снова вас измерить… Встаньте, пожалуйста, сюда, вот так… Два аршина шесть вершков, благодарю вас, мадемуазель! Теперь прошу на весы… Два с половиной пуда и восемь фунтов, маловато, мадемуазель! Поэтому вы такая худенькая и бледная… Придется назначить вам диету… Попьете «гогель-могель» для укрепления сил!

Гоголь-моголь в это время делали из еще теплых яиц и действительно часто прописывали не только певцам, слабым горлом, но и больным чахоткой, ослабленным детям и раненым. Только вот теплое, едва вынутое из-под курицы яйцо запах имело… специфический, да и на вкус так себе, с точки зрения Саши. Но Авдотья Павловна ради «гогеля-могеля» даже полдюжины курочек в сараюшке завела — для хворых пансионерок.

Видимо, вкус и вид этого блюда не только Александре не нравился. Девица Алмазова стремительно побледнела, прикрыла рукой рот и, панически оглядевшись, рванула за ширму, к тазу для мытья рук, в который ее обильно вырвало.

Саша спокойно прошла за ширму, придержала барышне волосы, потом подала полотенце, смоченное водой из кувшина, и предложила:

— Имбирного лимонаду? Хорошо помогает от тошноты.

Барышня, бледная как смерть, приняла влажное полотно, вытерла лицо и… зарыдала. Александра обняла ее, вывела из-за ширмы, усадила на кушетку и позволила рыдать в себя. Тут хлопнула дверь — вернулся страшно довольный Иван Иванович с Бантиком в руках:

— Простите, Александра Николаевна, пришлось ловить хитреца у вашего кабинета! Вот! — с этими словами фельдшер водрузил кота на колени к дрожащей от сухих уже рыданий барышне.

Та вцепилась в кота, как в спасательный круг, прижала к себе, уткнулась в пушистую шерсть и как-то понемногу успокоилась.

— Вот и славно, мадемуазель, вижу, что вам стало легче. Сейчас велю подать имбирного лимонада, и мы с вами немного поговорим. Если опасаетесь Ивана Иваныча, он нас оставит. Только позвольте, он посмотрит на ваши руки, чтобы записать, что кожных заболеваний не обнаружено!

Успокоившаяся «смолянка» легко протянула руки, фельдшер сделал запись, и Саша попросила его вместе с мадам Пишше заглянуть в карантин:

— Мадемуазель Спесивцева тоже нуждается в осмотре и снятии мерок. А мы пока выпьем лимонада…

Фельдшер и классная дама ушли, Александра вызвала горничную и велела подать имбирный лимонад во вторую карантинную. И печенье.

— Мадемуазель Алмазова, бульон хотите?

Девушка снова поднесла ладошку к губам.

— Понятно, тогда, может быть, гречневую кашу? Отлично. Гречневую кашу, печенье и лимонад, и побыстрее!

Служанка убежала, а Саша тем же мягким голосом спросила:

— Мадемуазель Алмазова, у вас есть родня?

— Только брат… Меня привезли в Смольный десять лет назад… Ему тогда было двенадцать. Отдали в кадетское училище на казенный кошт. Он писал, пока не выпустился. Оказалось, опека заложила земли, распродала крестьян… Дом обрушился…

Девушка заикала, и Александра подала ей стакан воды, уже зная, что услышит дальше. Ничего нового.

Мальчик из провинции, не имеющий сильных родственников и покровителей, получил офицерское звание, но вышел из училища с пустой сумой. Что он мог сделать? Только записаться в действующую армию и уехать на «театр военных действий» в надежде заслужить звание и награды, чтобы к выходу сестры из Смольного у нее был дом. Хотя бы дом. О приданом и мечтать не приходится.

Так и оказалось. Алексей Борисович Алмазов уже пять лет служит на Кавказе и ни разу не приезжал в отпуск. Письма сестре отправлял тоже нечасто — к Рождеству да к Пасхе, иногда еще к именинам. Гостинцев не бывает, да и гостей тоже. В общем, барышня держалась в институте только милостями императрицы, да и только.