Александра не оставила ситуацию просто так — немедля призвала Медведева, Булаева, Семиухова и зафиксировала воздействие на детей и его последствия! А потом вызвала уже знакомого стряпчего и отправила в министерство жалобу, а ее копию — лично императору, причем почтой, чтобы жалоба точно была зафиксирована, и сплетни понеслись по столице.

После этого Александра сама прошлась по классам, успокаивая детей и преподавателей, сама всем объясняла, что скрывать им нечего — программа утверждена, ректор-куратор подписал, а если вдруг начнутся придирки, они справятся. А чиновника, давящего на детей, она имеет право в здание больше не пускать — просто потому, что в уставе предусмотрительно прописала «защищать жизнь и здоровье детей». А какое уж тут здоровье, если кровь носом идет?

Жалоба достигла цели. Инспектора заменили. Однако на всех уровнях к школе начались придирки.

Новый инспектор — пожилой, опытный, неторопливый — бродил по коридору, заглядывая в классы, присутствовал на уроках. Мог вызвать девочку, отчеркнуть ногтем какой-нибудь абзац в учебнике и требовать повторить «от сих до сих», и если пансионерка не справлялась — а зубрежку Саша запрещала, — то чиновник недовольно морщился и говорил что-то в духе: «А вот в Смольном барышни учат все наизусть»!

После первого дня такой инспекции Александра обратилась в столовой к детям и преподавателям:

— Дорогие мои, Господь послал нам новое испытание в лице инспектора министерства. Прошу вас не нервничать по пустякам и не пытаться перед ним выслужиться. Пусть видит то, что есть, и если ему угодно написать о нас гадости — пусть пишет. Помним о христианском смирении и любви к ближнему!

Некоторые преподаватели и старшие девочки смотрели на директрису с недоумением — не сошла ли мадемуазель с ума от сложностей жизни? Но Александра, как всегда, знала, что делала, и не желала сидеть сложа руки на этот раз.

Пока инспектор шнырял по классам, она с помощью прапорщика Медведева, «штрафников» и мадемуазель Алмазовой собирала компромат на тех, кто не гнушался портить репутацию ее школы.

Для начала аккуратно запустили правдивую информацию — нищий дворянин, из милости принятый на должность завхоза Смольного, выдал замуж трех дочерей, дав за каждой по сто тысяч приданого!

Один разговор с любительницей сплетен за чашкой чая — и слухи поползли по столице.

Потом Саша наведалась к госпоже Мусиной-Пушкиной, побеседовала с ней о внучке, рассказала об успехаха Софи в магии, передала подарочек — пару амулетов из ниток и бусин довольно тонкой работы, упомянула о том, что школа почти в осаде — каждый выход заканчивается рваными нитями, рассыпанными бусами и выжженными узорами амулетов.

Графиня промолчала, но школу в свете поддержала. Сама она в женском институте никогда не числилась, да и дочери дала домашнее образование, но имела опыт общения с выпускницами Смольного и видела разницу со школой.

Постепенно слухи нарастали. Масла в огонь добавили купцы, которые вдруг начали интересоваться поставками провизии в институты и выяснили, что туда сбывается самая скверная рыба, дурная крупа — которую даже артели не берут, и несвежие овощи. Так что слухи по балам и гостиным пошли ой-ой какие!

Не прошло и пары недель, как император был вынужден направить инспектора в Смольный и Павловский институты, а выбирал инспектора генерал Бенкендорф.

Результаты инспекции не оглашались, но директрисы две недели ходили с заплаканными глазами и ароматом валерьянки, завхозы, экономки и кухонные работники были сняты с должностей и уволены без выходного пособия и пенсий.

Ходили слухи, что император резко высказал свое недовольство императрице и самим дамам, заверив их, что они остаются на своих местах только потому, что спор между школами еще не окончен, а по факту — они его уже проиграли.

Девочки в обоих институтах вздохнули свободнее и стали питаться лучше. А второй инспектор от министерства народного образования уехал, не предоставив Александре копии своего отчета. Зато эту копию переслал ей генерал Бенкендорф.

Читала Саша в компании Медведева. Читала — и поражалась! Чиновник написал правду — абсолютную! Но подал эту правду как нечто тухлое, зловонное, опасное для детей и общества:

«Ежедневные занятия пансионерок включают в себя бег с прыжками, неприличный девицам, под присмотром мужчин. Барышни не стесняясь демонстрируют свои лодыжки, запястья, не стянутые корсетами талии. Молодые офицеры присутствуют в столовой, в классах и во время спортивных занятий. Допустимо ли такое там, где учатся благонравные девицы из хороших семей?»

В общем, каждую новинку, внесенную в расписание Александрой, щедро дополнили вопросами морали, нравственности и допустимости для благородных девиц, намеренно забывая, что девицы эти не так уж благородны с точки зрения света, да и женихи их за порогом не ждут.

Дочитав, Саша потерла лоб — если отчет ляжет на стол императора в таком виде, школу закроют к Пасхе. Что делать?

Этот вопрос она задала Медведеву, выложив перед ним копию, присланную генералом.

— Ничего не нужно делать, мадемуазель, — пожал плечами прапорщик, — если его высокопревосходительство прислал вам бумагу, значит, оригинал уже у него. Отчет отредактируют, либо… его величество его не увидит. Потому что этот комок грязи недостоин взора императора.

Александра снова потерла лоб:

— Приятно думать, что тебя защищает целый генерал, но что помешает этому генералу точно так же спрятать отчет о Смольном?

— Ничего, — пожал плечами Медведев, — но вы генералу полезны, в отличие от директрисы Смольного. Пока вы полезны, он играет на вашей стороне.

Саша не удивилась, не оскорбилась, не стала возмущаться низостью шефа Особого отдела — незачем тратить силы впустую. Ефим Александрович выложил перед ней все карты — те самые, которыми играет сам.

Он полезен — и он жив, благополучен и может надеяться на помощь отдела в любой момент. Утратит полезность, и в лучшем случае — тихая отставка, дальнее поместье, графинчик с наливкой и крепостная любовница под боком. В худшем — торжественные похороны с красивыми речами или вообще безымянная могила на тракте.

Вырываться из круга интересов генерала Бенкендорфа поздно, да и не получится, но можно этот интерес продлить. Сделать плавным, постоянным и… незаметным.

Александра Николаевна недурно училась и хорошо помнила, что каждый новый император выметал тех, кто служил предыдущему. Она не помнила, в каком году должен умереть император Николай, и уж тем более не помнила времени смерти Бенкендорфа.

Просто знала, что люди смертны, и тех, кто будет слишком близко и на виду — собьют. Предложат почетную отставку, наградят, но уберут с игровой доски.

А Саша не то чтобы рвалась играть — просто не хотела бросать этих детей, которым показала что-то другое. Не светелку с вышиванием, не холодный подвал с ведром на случай возгорания — собственную силу, собственные слабости, осознание места в мире и возможность его изменить. Для женщины этого времени — весьма много!

— Что ж, — резюмировала Александра вслух, — будем полезны и дальше!

Отчет больше нигде не всплыл, слухи затихли, амулеты перестали осыпаться при первом шаге за порог. Создавалось впечатление, что дуэлянты, обменявшись ударами, оценили друг друга и разошлись на разные концы площадки, чтобы перевести дух и рассчитать новую атаку.

Саша не пыталась предугадать следующий ход противника. Она просто жила.

Мадемуазель Алмазова оправилась и включилась в класс. Поскольку она оказалась в старшем классе самой старшей, то, «чтобы не скучать на занятиях», ей назначили дополнительный акушерский курс.

Вместо отлично затверженного французского и немецкого барышня читала полную анатомию с картинками, изучала записи повитухи, заучивала признаки правильной беременности и проводила осмотры кошек и собак, чтобы научиться определять беременность наложением рук.