— Во время Великой войны. Насколько я понимаю, тогда господин Мейтнер и сестра моего друга были помолвлены.

Даже странно называть того Лотара господином Мейтнером. Какой из отчаянно смелого и удачливого мальчишки-фрайхерра с почти по-детски мягкими щеками господин? Его и Красным бароном в военные годы именовали в основном те, кто никогда не знал лично.

— А что случилось потом? — поинтересовалась нетерпеливая юлчы.

Майстерин Гаусс лишь вздохнула. Потом случилась бесконечная мясорубка войны с множеством рваных, обожженных и сломанных крыльев, перебивать номера на которых приходилось чаще, чем она хотела бы. Случались письма и телеграммы из дома и не только, приходящие реже, чем хотелось бы, а иногда они приносили чёрные вести, и случалось это оглушительно, внезапно и больно. Случился хаос падения империи, случился чужой и враждебный Эллери, забравший её наставника, случился Эрсин, который несколько раз лежал в госпитале, где и встретил окончание войны.

Случилось слишком многое. Но как об этом расскажешь? И зачем рассказывать?

— Потом не случилось ничего. Сестра Эрсина ещё в самом начале войны записалась в сёстры милосердия. Эри обещал меня с ней познакомить, но не получилось. Эшелон с ранеными попал под обстрел.

— А… — только и вымолвила Тидесбала, чтобы неловко замолчать.

— Это не всё, — чуть помедлив, добавила лисентирин, и в её голосе Рубидии почудилось что-то необычное, какая-то странная грусть. — Я увидела многое, но есть ещё кое-что, что вы должны услышать и знать. Так… так будет правильно и честно.

Она вновь задала частоту импульсных вспышек, вновь вызвала память о давно прошедших годах, и майстерин вновь услышала голос совсем ещё молодого и потому нескрываемо ехидного Лотара.

— …Ты хоть цветочки подари, лучше всего железные. Ей понравится, а иначе ты так и останешься просто стоять и смотреть.

— Не говори глупостей, Лотар, — ответил ему другой голос, мертвенно спокойный. Эрсин. Вот только кого они обсуждают? Да и беседуют опять вполне по-дружески, хотя, вроде бы, не слишком близки и не разделяют взгляды друг друга. Или… скорее не по-дружески. Нет, дело вовсе не в дружбе, а в будущем родстве, сестра Эрсина ведь любила Лотара и, несмотря на недовольство брата, собиралась выйти за Красного барона замуж. Но у мироздания были на всех совсем иные планы.

— Может, конечно, я и глупости говорю, но ты знай, что родинки на груди у Рубидии красивые, — невидимо усмехнулся на записи Мейтнер, — Особенно на левой, они там прям треугольничком. Хотя и вся грудь в целом тоже хороша, но к родинкам всё же советую присмотреться.

“Родинки на левой груди красивые. Треугольничком.” Много лет назад эти слова её разозлили, чего, собственно, Лотар в тот момент и добивался. Но одно дело пытаться вывести из равновесия саму лисентирин, а другое дело — зачем-то доставать Эрсина, обсуждать с ним грудь Рубидии, да ещё и предлагать пофлиртовать. Что, собственные неудачи настолько не давали Мейтнеру покоя, что он решил отыграться на сослуживце?

— Нельзя подглядывать за девушкой, ей это будет неприятно. Зря вы подобными гадостями занимаетесь, а ты ещё и хвастаешься столь недостойным поведением, хотя вообще-то помолвлен с моей сестрой, — ровно и убийственно серьёзно отчеканил Илаи.

Рубидия нахмурилась. Даже сейчас, спустя годы, “неприятно” — совершенно не то слово, которым можно описать отвратительное чувство, которое она испытала, узнав, что за ней подглядывали в душевой, и она была благодарна Эрсину за осуждение сослуживцев. Другое дело, что только Лотару хватило наглости признаться ей открыто, за что тот немедленно и поплатился, получив мокрой тряпкой сперва по физиономии, а потом ещё и вдогонку пониже спины. Но растерянность и даже некоторая толика уважения, мелькнувшие тогда во взгляде ошеломлённого её мгновенной местью барона Мейтнера, определённо доставили Рубидии удовольствие и немного утешили. Стереть ухмылку с его лица до войны было не так уж просто.

— Приятно, неприятно… — протянул в ответ на заявление Эрсина Лотар, — Раз уж ты так защищаешь честь своей дамы, хотя бы поухаживай за ней ради приличия!

— Рубидия не моя дама, и вообще причём здесь ухаживания?

Алая майстерин готова была поклясться, что Мейтнер, как всегда, растрёпанный вопреки уставу, ещё и закатил в ответ на реплику Эрсина глаза. Сколько раз она видела этот картинный жест до Великой войны и во время неё собственными глазами, даже не вспомнить.

Мейтнер же не унимался, несмотря на то, что эхо понемногу слабело, и разобрать его голос становилось всё сложнее.

— При том, что ты зря тратишь время. Раз уж вкусы этой женщины достаточно своеобразны и среди всех она выбрала тебя, то какого демона ты просто ждёшь? Я вот стараюсь не делать вещей, в которых не смог бы признаться. А ты тихушничаешь, это нехорошо, тем более Рубидии ты тоже нравишься. Если ты не заметил, печеньем она только с тобой делится.

— Это просто дружеский жест.

— Да нет же, наивная душа, ты ей нравишься не только как друг! Вы с ней вытанцовываете какие-то странные танцы друг вокруг друга вместо того, чтобы что-то наконец сделать… например, хотя бы признаться в нежных чувствах, уж не говорю про непристойнейший разврат, не падай только в обморок. Уже всем, кроме тебя, очевидно, что ты ей приглянулся, а то, что и она тебе нравится, понятно любому, кто хоть немного тебя знает!

— Почему ты вообще решил, что она мне нравится? — по голосу Эрсина было совершенно неясно, что он чувствует и прав ли Мейтнер в своих предположениях насчёт Илаи. С Рубидией-то догадался, но с Эрсином ошибиться очень легко.

— А что, разве нет? И ещё скажешь, что совершенно точно в неё не влюблён? — коварно поинтересовался Лотар, и даже сквозь годы и помехи алая майстерин слышала торжество в его голосе. Красный барон ни на миг не сомневался, что загнал свою жертву в ловушку, и Эрсин теперь вынужден ответить.

А ведь Эрсин не любит и не очень-то умеет лгать даже в мелких бытовых вещах. Он скорее предпочтёт не договорить или промолчать.

Эрсин молчал, и Рубидия сперва решила, что переданная эфирному эху энергия закончилась. Но едва различимый торжествующий смех Мейтнера почти оглушил её, подтверждая молчаливое признание друга.

— Не зря… господин Летов… поговори ещё и с ней… делать…

Последние отзвуки прошлого, сохранённого эфирным эхом, затихли, и тишина свалилась на майстерин вместе с неожиданным открытием и словами, которые ей не предназначались и так и не были сказаны.

Несколько секунд Рубидия молчала, бессмысленно разглядывая экран кинескопа. Там и при вызове эха ничего толком нельзя было рассмотреть — похоже, во время разговора с Эри Лотар носил кулон под одеждой и не стал снимать, — а сейчас лишь тусклая гипнотическая рябь помех бежала по экрану.

Эрсин промолчал, а значит, был не в силах ответить “нет”. Но почему он тогда ни разу не пытался поговорить с самой Рубидией? Судя по частоте для вызова эха, этот разговор с Мейтнером случился перед самой войной. Как раз тогда, когда она сама пыталась неловко флиртовать с Илаи, но он ничего не замечал. А ведь она тогда думала, что не нужна и не интересна ему как женщина. Убеждать себя в ненужности собственной влюблённости и выдирать из сердца бессмысленную обиду на Эрсина ей пришлось долго… выходит, что и вовсе зря? А если бы это она была на месте Лотара и сама бы загнала Илаи в угол прямым вопросом? Он бы ответил или молчал бы, как шпион на допросе?

— Остаз, всё хорошо? — обеспокоенно склонилась к ней Тидесбала, и Рубидия кивнула в ответ, не поднимаясь с коврика на полу — поймавшая её на слове юлчы перед изучением эха предложила ей особый коврик специально для сидения на полу, раз уж её наставница согласилась следовать всем юлчыларским традициям.

— Да, всё в порядке, просто… Если бы я знала тогда всё, что услышала сейчас, я могла бы прожить свою жизнь по-другому.

— Лучше? — тут же подобралась лисентирин, но Рубидия покачала головой под перезвон подвесок и украшений.