— Остаз? — испуганно вздрогнула Тидесбала, и её подвески в косичках нестройно звякнули. Но лисентирин тут же взяла себя в руки и указала на голову Рубидии: — Минем остазым, вам нужно переплести косы.

Майстерин коснулась волос руками и убедилась: ещё несколько часов назад косички были туго, почти до боли затянуты, а теперь корни под ними отросли, причём очень заметно, на несколько сантиметров. Тело всё-таки попыталось адаптироваться под слишком большое количество эфира, текущее сквозь него, но к счастью, ограничилось при этом лишь ростом волос. Пришлось расплетать все мелкие косички и затягивать их заново и вновь привыкать к напряжению в почти немеющей от такой причёски коже головы. Рубидии оставалось утешаться лишь тем, что теперь её облик будет больше соответствовать представлениям о юлчыларских женщинах.

Даггер обнаружился в одном из почтовых вагонов и очень обрадовался известию о том, что разрядка поезда завершена. Как и предполагала алая майстерин, в порыве благодушия начальник поезда пригласил их с “племянницей” на чай, чтобы скоротать последние пару часов до границы. Возможно, если бы не доппельгенгер, который успел добраться до Тидесбалы, Рубидия и отказалась бы от его приглашения и ограничилась бы простой беседой, но поезд под начальством господина Даггера принёс им с лисентирин слишком волнений. Согласиться и беззастенчиво ограбить железнодорожника на сахар или любое другое сладкое казалось достойной платой за встречу с “горелыми бешеными волосами”.

Усталая и немного подавленная после встречи с доппельгенгером Ут-Кызы отнеслась к приглашению господина Даггера равнодушно и почти всё чаепитие безучастно жевала печенье, которое вместе с сахаром предложил к крепкому черному чаю начальник поезда. Даже взгляды мужчины, чудовищно невоспитанного, по её собственному выражению, сейчас совершенно не тревожили исцарапанную юлчы. Впрочем, к скупому рассказу Рубидии она прислушивалась, и когда та порекомендовала проводить снятие наводок почаще, обиженно пробурчала что-то про котырган чеч. Вот только что именно лисентирин хотела сказать про доппельгенгера, кроме неё никто не смог бы понять при всём желании.

Приближение к телимской границе лишь добавило Рубидии беспокойства, хоть та и старалась думать не о рисках своего безумного предприятия или Эрсине, а о студентах-должниках, чтобы сохранять нужный настрой и убедительность маскировки. Пока почтовые служащие занимались выгрузкой и передачей почты, магессы наконец добрались до пограничного пункта. Несмотря на все опасения алой майстерин, ни деймарских, ни телимских пограничников магессы не заинтересовали слишком сильно — быть юлчы для пересечения государственных границ оказалось чрезвычайно удобно. Обыск и осмотр прошли благополучно, но лишь оказавшись по ту сторону ничейной земли майстерин Гаусс смогла наконец выдохнуть. Её чемодан с разобранным прибором для вызова эфирного эха и дорожный посох остались при ней, а значит, у неё был пусть и призрачный, но шанс на успех. Кулон Мейтнера, точно волшебный ключ к прошлому, покоился на обвитом цепочкой запястье, и Рубидии казалось, что оплетённый сталью кристалл жжёт ей кожу даже сквозь ткань перчатки.

Впереди раскинулся теперь уже телимский Нердин, почти столь же серый и мрачный, как четверть века назад, а далеко вдали темнели горные вершины, за которые уже закатилось солнце, и лишь отгорающее небо всё ещё напоминало о его свете. Перед майстерин Гаусс лежала Сильта, и именно в этой проклятой земле Рубидии предстояло найти все недостающие ответы.

Нердин находился в сильтском предгорье, значительно южнее Города-во-фиорде, и потому климат здесь был теплее и суше, чем Рубидия привыкла. Хотя зимой в Сильте всё равно неуютно, всё как будто в запустении по сравнению с летом… точно сразу после боя… Бои, конечно же, давно уже закончились, и Великая война прошла, даже тени её рассеялись… почти.

Прошло больше двадцати лет с передачи Нердина вместе с Сильтой под управление Телиму и всех сражений за него, но сам город почти не изменился. Тот же вокзал, пусть и прибывают на него теперь не деймарские, а телимские поезда. Те же каштаны и яблони, среди которых изредка можно встретить живой реликт — ниханьское дерево гинкжо с чудными раздвоенными листьями и жёлтыми горьковатыми ягодами, похожими на черешню. Правда, сейчас, почти в середине зимы, да ещё и вечером, отличить деревья друг от друга майстерин не могла.

А в Ростоке тоже росли гинкжо, хотя яблонь было гораздо больше…

Во время осады Ростока, расположенного ближе к самим горам, плоды гинкжо ели, несмотря на мерзкий запах, а когда прошёл слух, что в Ни-Хань семена гинкжо жарят и едят, косточки тоже пошли в дело. В целом оказалось съедобно, во всяком случае, ничем не хуже вставших поперёк горла яблок — насколько Рубидия знала, никто из тех, кто провёл тот год почти в полностью окружённом городе, яблоки потом терпеть не мог. Даже традиционный штрудель, собираясь в гости к Эрсину, она всегда пекла с вишней. Яблоки напоминали о том, что хотелось забыть.

…знаменитые ростокинские яблоки — гордость предгорных садов, за которую когда-то платили железом по весу, — первой осенью осады и следующим летом оборвали раньше, чем они успели созреть по-настоящему. Почти год Росток был в осаде, и почти весь год снабжение осуществлялось лишь силами авиаров и немногочисленной авиации. Даже ночные вылеты крылатых солдат дразнили телимскую артиллерию, и потому доставлять в город продовольствие и для войск Империи, и для гражданских у авиаров получалось с трудом. Мейтнер вместе со своим звеном ухитрялся без потерь грабить телимцев, добывая и тушёнку с галетами, и боеприпасы, однажды даже приволок откуда-то тыкву и долго возмущался чужому замешательству — мол, что значит “тыкву не надо было, зачем ты её спёр?” По словам Красного барона выходило, что тыкву он вовсе не спёр, а спас от бессмысленного гниения, ведь хозяева всё равно эвакуировались и вряд ли скоро вернутся. И вообще, он, что, телимцем её оставить должен был?

Но каким бы удачливым и рисковым ни был сам Мейтнер, как бы ни распространялась его удача на всё звено, всего лишь десяток авиаров не мог принести много, а большинству летунов везло куда меньше. Никакая охота, никакие вылазки не могли обеспечить город, а урезанного пайка не хватало даже обычному человеку. Что уж говорить о тех, кто управлял эфиром — об авиарах и магах. А Эрсин ещё и делится своим пайком с Рубидией. Глупо, ему ведь самому не хватает.

Дни сменяются днями, один месяц перетекает в другой. Рубидия держит в руках то иглу, то инструменты, чинит авиарские крылья, а однажды — и собственные артефакторские перчатки. Единственное, что неизменно — голод, который до конца не получается заглушить ничем… В конце лета, проведённого в осаде, к голоду примешивается ещё и отвращение к вездесущему запаху яблок: свежих, подгнивших, медвяно-спелых — любых. Яблоки — единственное, что есть в относительном достатке…

— Остаз! Майстерин, вы меня слышите?!

Встревоженный голос Тидесбалы с трудом пробился сквозь воспоминания, заставил майстерин Гаусс вздрогнуть. Она — здесь и сейчас, в Нердине, а не в Ростоке, пусть он и не так уж далеко.

— Кызым, — хрипло окликнула алая майстерин свою подопечную, — всё в порядке. Я просто немного задумалась.

Но её слова, похоже, ничуть не успокоили Ут-Кызы. Та сложила руки перед грудью и впилась взглядом в Рубидию.

— Вы ничего не отвечали ни на один вопрос и шли с абсолютно стеклянными глазами. Это совершенно не выглядело правильно.

И бесчисленные подвески в косичках Тидесбалы тут же согласно зазвенели, точно поддерживая её беспокойство.

— Я просто вспомнила, когда последний раз была здесь. Двадцать с лишним лет назад, во время Великой войны… ещё до того, как Сильтские горы передали Телиму, — скупо сообщила Рубидия, не зная, как объяснить лисентирин собственные чувства и воспоминания. Сейчас она и сама не могла в них разобраться. Это была не горечь поражения и отступления — она пришли много позже конца войны, вместе с осознанием, что Эрсин останется в Эллери и больше не вернётся домой, потому что дома уже нет, и он не сможет даже найти могилы родителей и сестры. Не вновь накрывшая её память об осаде Ростока. Не тень ошеломления от вести о долгожданном мире, которое вновь перевернуло всю жизнь и сознание Рубидии, которая слишком привыкла к войне и своей роли в ней. Не опустошение при мысли об авиарах, чьи крылья были списаны или переданы новичкам после гибели или тяжёлых ранений. Нет, сердце алой майстерин билось чаще обычного от иной чудовищной мысли…