Приходилось усилием воли откладывать газеты до обеденного перерыва, не читать их перед занятиями или на ходу. Рубидии не становилось спокойней от долгого ожидания, но она заставляла себя не торопиться. Когда-то умение не бросаться в пекло и не терять голову спасало ей жизнь, потом помогало в исследованиях, а теперь от её выдержки зависели чужая жизнь и честь. И всё же каждый раз, открывая газету за обедом, она внутренне сжималась. В этот раз всё повторилось, но уже привычный узел тревоги в груди затянулся ещё туже, когда она заметиляв тексте знакомую фамилию. С внутренней дрожью она вчиталась в заметку о возвращении пленного адмирала Илаи, раненого тяжелее, чем она предполагала. По крайней мере, журналист утверждал, что пленного адмирала по причине болезненного состояния оставили под домашним арестом из уважения к его прошлым заслугам перед Республикой. Эрсину также полагался надзор врача, но в тюремную больницу его не отправили, скорее всего, опасаясь распространения слухов.

Несколько мгновений она смотрела в газету, ничего не замечая и не имея сил оторвать взгляда от сероватой бумаги. Теперь Эрсин в столице, и значит, до суда осталось совсем немного времени. А она ничего не нашла, никаких убедительных доказательств невиновности адмирала!

Вдох. И выдох.

Нужно успокоиться.

Рубидия зажмурилась, с закрытыми глазами свернула газету и отодвинула её от себя. Нужно успокоиться. Доесть несчастный суп, иначе под конец последней пары домой ей придется ползти.

Эрсин в столице, но под домашним арестом и не слишком хорошо себя чувствует, до суда как минимум несколько дней, а скорее две-три недели. На выполнение всех формальностей и назначению суда требуется время, которое необходимо и Рубидии. Если письма от Вальхена или кого-то из его знакомых не будет сегодня к вечеру, она сама нанесёт визит майстеру Клейсо или даже явится к авиарам, чтобы найти А.Р., его любовницу с майором и разузнать всё самостоятельно.

План казался глупым и ненадёжным, но Рубидия цеплялась за него весь остаток дня, чтобы прийти вечером домой и в очередной раз проверить почтовый ящик. Письмо от Вальтера, довольно увесистое, и аккуратная записка, при виде которой у Рубидии сердце забилось чаще. Только Эрсин присылал ей аккуратно сложенные треугольником по старой военной привычке записки, развернуть которые, не надорвав и не повредив, было невозможно.

Дрожащими руками она вскрыла письмо, надорвав бумагу и впилась взглядом в аккуратные тонкие строки.

“Здравствуй, Рубидия, — писал адмирал Илаи, и по его твёрдому мелкому почерку было совершенно непонятно, насколько тяжёлым оказалось “болезненное состояние”. — Прости, что столь долго от меня не было вестей, да и сейчас ни о чём хорошем не могу написать. Не уверен, что смогу снова передать тебе записку, чудом будет, если успею закончить и отправить хотя бы эту. Подозреваю, что об обвинениях ты уже знаешь, но не хочу и не буду оправдываться даже перед тобой. Не смогу и не должен, ведь моя судьба повернулась именно так, как я заслуживаю. Суд назначен через две с половиной недели, врач утверждает, что к этому времени я уже буду на ногах. Забавный каламбур получился… Но это не так важно. Важнее иное: едва ли мне удастся вновь тебя увидеть и поговорить с тобой в последний раз. Прости меня, пожалуйста, за расточительность, я напрасно потратил непозволительно много времени, отведённого нам с тобой Творцом. Прости, если я тебя задевал чем-то по незнанию или по глупости, если не оказался рядом в тот момент, когда был нужен. Надеюсь, между нами не осталось обид, и не слишком много слов оказалось не сказано.

Прощай, Рубидия. После смерти сестры у меня не было никого ближе тебя, и я очень рад, что мог называть тебя подругой.”

Наверное, она должна была разрыдаться, закричать, сделать хоть что-нибудь, но Рубидия не ощущала ничего, кроме небольшого головокружения и оглушительной пустоты в груди на месте сердца. Ей не верилось, что это и есть последняя записка от Эрсина. Последняя среди бесчисленного множества всех прошлых, в которых он поздравлял её с днём рождения, приглашал в гости на ужин или интересовался её здоровьем и самочувствием, когда она неважно себя чувствовала.

Не верилось, но сейчас Рубидия держала в руках последний листок, исписанный бисерным почерком Эрсина, и меньше, чем через три недели, уже был назначен суд. А потом случится казнь, и от Эрсина Илаи в этом мире останутся лишь воспоминания да спутанные иллюзии эфирного эха.

Записка от Эрсина выбила Рубидию из колеи окончательно. Её разум точно раздвоился. Одна часть чётко осознавала, что ни в коем случае нельзя предаваться отчаянию, особенно сейчас, когда до суда осталось так мало времени. Другая же тонула в отчаянии и больше всего на свете желала сдаться и начать горевать уже сейчас, чтобы к моменту казни уже смириться с потерей и смертью друга.

От волнения и потери внутреннего равновесия Рубидия никак не могла сосредоточиться на втором письме, написанном Вальтером. Тихо вздохнув, она отложила бумаги в сторону и подошла к книжному шкафу, где на верхней полке хранила шкатулку с письмами и альбом с фотокарточками. Старые, пожелтевшие листы со строчками, написанными ещё двадцать лет назад — выкинуть их у майстерин не поднялась рука даже после того, как ненужные Эрсину чувства и страсть отгорели. Фотографии, на которых изображены совсем ещё молодой Илаи и Рубидия, Сильтские горы, майстер Татлин за работой и наблюдающие за ним авиары… Снимок первого экспериментального отряда летунов целиком вместе с майстером и лисентирин, на котором Рубидия выше всех авиаров и вечно сутулого майстера Татлина с сухим, точно деревянным лицом, из-за чего выглядят они все разом довольно забавно… Вырезанный из газеты портрет Эрсина с перевязанной головой после ранения и только что врученным Железным крестом — авиара тогда наградили за победу в воздушном бою над телимским пилотом, и Эрсин даже неуловимо и чуть рассеянно улыбался.

Рубидия рассматривала фотографии, перебирала фронтовые и послевоенные письма, но вернуться в прошлое мыслями в этот раз у неё не получалось. Вновь и вновь её размышления сбивались на эфирное эхо, которое было бы бесполезным у фотографий, но вот у писем… возможно, там что-то и нашлось бы.

Взяв письмо Эрсина, отправленное им из госпиталя в самом конце войны, когда до капитуляции раздираемого гражданской войной Деймара оставалось всего несколько месяцев, Рубидия подошла к установке, закрепила хрупкую бумагу у фотоколбы и зажмурилась. Лишь когда ожила мембрана, майстерин открыла глаза и вгляделась в мутный экран. На этот раз образов было совсем немного: её собственное полупрозрачное лицо и столь же эфемерный, исхудавший, остриженный Эрсин с повязкой на пол-головы. Тот сосредоточенно писал, глядя на письмо сверху вниз, и по глазам и безразлично сжатым губам ничего невозможно было понять — больно ли ему, грустно или хоть немного легче от того, что он не один, ему есть кому написать и от кого получить письмо, ему пишут и хотят поддержать. Но впалая щека, серовато-бледная кожа и глубокая тень под запавшим глазом выдавали тяжесть его состояния, да и повязка скрывала почти половину лица — именно так всё и было тогда, два с лишним десятилетия назад…

С тайной грустью Рубидия вглядывалась в образ совсем ещё юного друга — не только по Эрсину, по ним по всем прокатилась война, изломав до неузнаваемости. И неважно, где они были — в воздухе ли, в прифронтовых лагерях или в глубоком тылу. Великая Война нанесла смертельную рану Империи и до сих пор тянула силы из Республики, которую ждали потрясения, и проигранная сильтская операция стала лишь первым из них. А ещё и какие-то интриги вокруг авиаров плетутся, как будто мало было им всем будущей войны.

Тайный кружок, который — если он существует, конечно, и действительно борется против Республики — имеет планы на авиарских офицеров. Плохой расклад.

Майстерин Гаусс поджала губы и решительно взрезала конверт от Вальхена. Просмотрев письмо и приложенные к нему записки, Рубидия улыбнулась: бывший воспитанник превзошёл все ожидания и отправил полную справку с характеристикой на обоих интересующих её субъектов.