— Не лучше, просто по-другому. Не домохозяйкой и приличной офицерской женой, разумеется, но каких-то вещей и людей в моей жизни точно не было бы, а другие бы появились.

Да, её жизнь действительно стала бы другой. Конечно же, майстерин Гаусс не провела молодость в бесплодной тоске по мужчине, который никак не демонстрировал ей собственный романтический интерес, и возможность просто дружить с Эрсином её тоже устраивала. У неё была своя жизнь, достаточно интересная и яркая, чтобы не сожалеть о той, которая не случилась. И всё же дурацкая, почти забытая обида из юности вновь пробудилась, но сейчас майстерин не могла её полностью подавить и, честно говоря, не хотела.

— Остаз, вы же не считаете, что это плохо, верно? — осторожно поинтересовалась Тидесбала.

— Не считаю, — вздохнула Рубидия, — это не плохо и не хорошо. Как есть.

— Вам грустно… ну, от того, что вы слышали? — юлчы явно хотелось её утешить, но девушка, кажется, боялась навредить или влезть не в своё дело. А ведь Рубидия раньше считала, что деликатность Тидесбале не свойственна.

— Разве что немного. Но у меня сейчас нет времени на грусть или обиду.

Времени и правда убийственно мало. Три дня, за которые надо сделать всё возможное и невозможное, чтобы спасти и оправдать Эрсина. А думать и разговаривать с ним о чувствах двадцатилетней давности можно будет и после суда.

— Кызым, вы решили начать исследования эха со времён Великой войны умышленно или случайно ошиблись с частотой, а дальше заинтересовались?

Вопрос майстерин заставил лисентирин порозоветь и отвести взгляд. Но надо отдать ей должное, отпираться Ут-Кызы не стала.

— Скорее заинтересовалась и без ошибки, а в недавних событиях ничего особенно подозрительного нет. Или, по крайней мере, эхо ничего подозрительного не помнит. Вот я и подумала, что важно узнать, как господин Мейтнер с вашим другом могли общаться раньше. Но так стало только сложней и запутанней. Это ведь не похоже на неприязнь, а тем более на ненависть… Как могут напасть друг на друга люди, которым можно так относиться друг к другу и так говорить между собой? — будто извиняясь, пояснила Тидесбала.

— Скажите, кызым, а что именно вы нашли в эхе недавних событий?

— Там господа адмиралы планировали захват Сильты, проводили совещание, писали и читали доклады и рапорты… хотя документами занимался в основном ваш друг Илаи… господин Мейтнер часто заставал его за бумагами.

— Верно, — кивнула майстерин под мелодичный звон подвесок. — Эрсин всегда занимался бумагами сам и тщательно проверял все чужие документы, к которым имел хоть малейшее отношение.

Иногда даже слишком тщательно, а потом задерживался после службы, чтобы добиться от армейских бюрократов правильно заполненного приказа, без опечаток, которые сделают его бессмысленным и недействительным. Но этот факт как будто волновал исключительно Эрсина, которому временами приходилось долго и упорно добиваться, чтобы документ исправили полностью, а не только одну или даже две ошибки. Судя по тому, что он иногда рассказывал Рубидии, извиняясь за неожиданно позднее возвращение, бюрократия в рейхсвере была давно в сговоре с какой-нибудь лечебницей для душевнобольных. И правда, сложно не думать, что кто-то точно сошёл с ума, когда в десятый раз читаешь документ и видишь, что он отправлен в авиационный, а не авиарский полк, хотя уже много раз требовал проверить текст целиком и исправить все ошибки. Тем более, если вычитывал подобные нелепости болезненно пунктуальный и аккуратный Эрсин, когда опаздывал на им же самим назначенную встречу с подругой.

— Так вот, — продолжала тем временем Тидесбала, — я не нашла ничего компрометирующего господина вице-адмирала… или слишком уж странного… поэтому и решила поискать в более глубоком прошлом. А там и про вас есть, и про вашего друга, и про его сестру. Это её ведь звали Виенной, верно?

Майстерин кивнула, зазвенев украшениями.

— Да, именно так.

— Про неё есть кое-что. Ну, кроме того случая, когда она отдала кулон господину Мейтнеру… и более личных встреч и ситуаций.

— Слишком личное не нужно, — сразу же предостерегла свою лисентирин Рубидия.

— Это не слишком личное… наверное… — неуверенно откликнулась Ут-Кызы, вновь вызывая эхо. На этот раз кинескоп опять ожил.

Рубидия видела Эрсина, чьё лицо — ещё не изуродованное ожогом, а значит, Великая война не закончилась — ничего не выражало, но сейчас от майстерин не укрылось движение его рук. Илаи сжимал и разжимал кисти, вращая их в запястьях — бессмысленно и монотонно, непроизвольно вкладывая в это действие все эмоции, которые не мог выразить более привычным способом.

А ещё Рубидия слышала страшный, искажённый крик Лотара.

— Ты должен был ей помешать! Отговорить! Запереть дома! Всё из-за тебя!

— Замолчи. — Ровный голос Эрсина казался ещё тише по сравнению с воплями Мейтнера. И от этого чудовищного контраста майстерин стало по-настоящему жутко. Что же случилось? Неужели?.. Нет!

— Нет, не замолчу! Виенна погибла из-за тебя! Ты её брат, ты должен был её остановить! Отправил бы её в эвакуацию ещё в самом начале войны! Хоть тебя бы она послушала!

— Виенна не моя собственность, я не могу выбирать за неё, — отрешённо произнёс Илаи так, будто в очередной раз повторял очевидную истину. Пытался убедить Мейтнера и защититься? Нет, потом Эрсин рассказывал Рубидии совсем иное, и, зная друга, она скорее поверила бы, что в тот миг авиар просто цеплялся хоть за какую-то мысль. За повторяемые вновь и вновь мысли, за нелепые движения рук, за что-нибудь, лишь бы не оставаться наедине с чудовищным осознанием, что родного человека больше нет.

Это было бы больше похоже на то, о чём он проговаривался позже. Но сейчас…

Сейчас Рубидия, стиснув зубы и стараясь дышать ровно, продолжала слушать Лотара.

— Ты и не выбирал! Предпочитал, чтобы она всё выбирала сама, да? Чтобы решала за вас обоих! Так ведь проще, и плевать, что будет! Конечно же, главное, чтоб тебе было спокойней!

— Замолчи.

И как только у Мейтнера язык повернулся… Рубидии хотелось самой врезать ему немедленно, чтобы не смел поливать грязью Эри, тем более сейчас — то есть, в тот момент, разумеется… Но в то же время майстерин понимала: за оскорблениями скрывается та же боль, что и за выкрученными запястьями Илаи, за его непроницаемым лицом и безэмоциональным голосом.

— Да пошёл ты, колода бесчувственная! — взвился окончательно взбешённый Красный барон, и изображение на кинескопе задрожало и смешалось до неопределённости. Эрсин, кажется, попытался сказать что-то ещё, но его слова заглушил странный шум, а затем до Рубидии донеслись звуки борьбы и ударов, среди которых удалось разобрать лишь горький полувскрик-полувсхлип Лотара:

— Никогда ты её не любил, ты не умеешь!

Не в силах смотреть и слушать дальше, майстерин Гаусс выключила установку и несколько мгновений сидела молча и глядела в одну точку. В голове не осталось ни мысли, и лишь стук собственного сердца гулко отдавался в ушах.

— Остаз, они подрались и поссорились из-за смерти Виенны Илаи? — осмелилась нарушить тишину Ут-Кызы, и Рубидия обернулась к ней, будто только сейчас вспомнила о присутствии лисентирин.

Подрались… Так вот откуда на самом деле взялись лопнувшая губа и разбитый нос Эрсина, а ещё фонарь под заплывшим глазом Красного барона! Лотар не задирал солдат пехоты, которые якобы не оценили его чувство юмора, а Эри не врезался ни в какое дерево. И ведь при этом оба тщательно делали вид, что не случилось ничего особенного!

А ведь сразу после известия о том налёте и без того не слишком общительный Эрсин замкнулся ещё больше и скорее напоминал механизм, чем живого человека, пусть даже надломленного горем. Он всего лишь выполнял свою работу, а Мейтнер… Мейтнер всё так же подставлял свою дурную башку под пули и ухмылялся с прежним ехидством, хотя теперь, спустя годы, Рубидии чудился в его безумствах болезненный надрыв, которого не было прежде. Или ей всего лишь казалось… Лотар скрывал свои чувства гораздо лучше, чем Эрсин — тот не умел их демонстрировать и потому никогда не нуждался в умении прятать.