К третьему часу мы вернулись к буфетам, и я стал спрашивать про свет и про воду, потому что понял, что распорядиться могу только тем, что можно привезти на подводах.

Со светом вышло скверно.

Электричества на поле быть не могло: городские дуговые фонари питала станция в центре, газовая сеть сюда не доходила. Строить новую станцию или тянуть трубы было поздно.

Оставался керосин.

Керосиновый фонарь со стеклом на столбе в две сажени даёт круг шагов в двенадцать. Смоляная бочка даёт больше света и больше дыма и годится там, где нечему гореть.

Ров тянулся на двести пятьдесят сажен. Через каждые десять выходило двадцать пять столбов.

На середине между двумя пробными фонарями стало совершенно темно: их света на землю не хватало.

Осветить ров было нечем: требовалось бы полтораста фонарей и люди, подливающие керосин всю ночь.

И тогда я переменил задачу. Фонарь ставится не затем, чтобы видеть землю, а затем, чтобы видеть фонарь: цепь огней через десять сажен показывает линию, за которую ходить нельзя, и её видно с двухсот шагов, тогда как землю под ногами она не покажет и с двадцати. Двадцать пять столбов вдоль рва, по одному у каждого прохода и три у колодца.

Свешников считал, водя пальцем по своей книжке, и назвал сумму на керосин, столбы, стёкла и людей, которые будут эти фонари зажигать, ходить с лестницей и подливать всю ночь.

Сумма была не страшная. Страшно было другое: в смете такой строки не было вовсе, а свободных денег в коронационной смете нет ни рубля, потому что она вся расписана и вся утверждена.

— Из чего берём?

Свешников назвал две строки, из которых можно взять, не спрашивая Петербурга. Первая — иллюминация Кремлёвской стены в четырнадцатый день, вторая — убранство на Тверской.

Я взял вторую и продиктовал, что убранство Тверской сокращается по моему приказанию и что сокращение это идёт на керосин и людей при фонарях на Ходынском поле. Час и имя — в журнал перемен.

Имя в графе было моё, и это была третья моя строка в нём за месяц.

С водою вышло проще и горше. Её возили бочками от заставы по часу в каждую сторону. При назначенном числе выходило меньше ведра на сто человек в час — в майский день, который мог быть жарким.

Про то, чтобы людей поили, в бумагах стояло: «питьё — в бараках, пиво и мёд». Тридцать тысяч вёдер пива и десять тысяч мёда.

Воды — нисколько.

Уже светало, когда Шеин попросил разрешения показать расчёт, сделанный не им, а инженером от комиссии ещё в апреле и никому не понадобившийся.

Расчёт был про то, за сколько времени можно раздать четыреста тысяч узелков.

Инженер считал так. Проходов полтораста. Если народ станет к ним ровно, то есть если к каждому проходу подойдёт своя часть, а не все к средним, то на проход придётся по две тысячи шестьсот с чем-то человек, и вся раздача займёт двадцать три минуты.

Я спросил, откуда двадцать три.

Оказалось, из того, что раздают не по одному узелку в руки, считая и приговаривая, а берут с прилавка и подают, и что за минуту через один проход шириною в полтора аршина проходит до ста двадцати человек, ежели их не держать.

Я велел проверить это число по нашей апрельской пробе во дворе. По пробе выходило шесть в минуту, и при шести на всё гулянье надо было бы семь часов с лишком.

Разница между шестью и ста двадцатью была вся в том, спрашивают ли у человека что-нибудь, покуда он берёт.

Подарков хватает на всех и с избытком. Буфетов хватает. Проходов хватает. Времени нужно меньше получаса. Ни в чём, что можно сосчитать и купить, недостатка нет.

Всё дело в том, как люди встанут.

И вот этого — как они встанут — нельзя ни купить, ни заказать подрядом, ни промерить мерщиком, ни поставить в смету. Это единственное во всём деле, что не есть предмет и не есть число.

Я стоял и смотрел, как из темноты проступает ров.

Он проступал первым, раньше буфетов и раньше трибун, потому что был чернее всего остального, и по мере того как светлело, делался всё яснее, покуда не стало видно и дальний берег, и вал, и ямы с водою на дне.

При свете он был совершенно не страшен. Обыкновенная яма, каких по России миллион.

Ночью я велел его засыпать, а теперь надо было сказать, как.

Весь — не выйдет: ни времени, ни подвод, и Шеин сказал это прежде, чем я договорил. Положили: ямы на дне и колодец засыпать наглухо; самый ров на тех полуверсты, что против буфетов, свести откосом, чтобы не было обрыва; по верху пустить не вал, а вехи с фонарями через десять сажен.

Восемь дней. Подвод — сколько дадут. Деньги — с Тверской.

В Александрию я вернулся в шестом часу, и был он такой, каких в мае бывает немного: без ветра, с длинными тенями и с той чистотой в воздухе, какая стоит только час и после пропадает на весь день.

Служба началась в шесть. Я успел ровно настолько, чтобы переменить платье и войти, когда уже читали, и Аликс не повернула головы и не сделала мне никакого знака, а после, когда вышли, сказала только:

— Успел.

Мы говели с этого дня, и говение это, вопреки тому, что я думал, не отняло у меня ни одного часа работы: оно отняло театр, бал и обед с гостями, то есть ровно то, чего мне и не хотелось.

К девяти пришёл Свешников с бумагами, и с ним пришло третье за эти сутки, чего я не ждал.

По Москве шёл слух.

Говорили, что подарков на всех не хватит; что буфетчики уже разобрали лучшее себе и своим; что раздавать станут не всем, а по билетам, и билеты эти уже розданы в городе; и что оттого, кто хочет получить, должен стать с ночи и стать против буфета, а не сбоку.

Слух был не глупый. Он был устроен.

Я велел повторить его слово в слово, и Свешников повторил, и я заставил повторить ещё раз и записать при мне.

В слухе не было ни одной небылицы — ни фонтанов с вином, ни золота, ни того, что обыкновенно говорят и что развеивается само. В нём было четыре утверждения, и все четыре были правдоподобны, и три из четырёх нельзя опровергнуть никакою бумагой, потому что опровергать пришлось бы будущее.

А четвёртое — про то, что надо стать против буфета, а не сбоку, — было прямым указанием, как именно встать.

И это было то самое, чего я всю ночь искал способ не допустить.

Я сидел с этой записью и думал не о том, правда ли это, и не о том, как это опровергнуть.

Я думал о том, где стоял человек, сложивший эти четыре фразы, когда их складывал.

Против буфета или сбоку.

Одиннадцатого мая с утра принимали послов, и это заняло весь день до четвёртого часа.

Приём иностранных посольств есть работа, в которой ничего нельзя сделать своими словами: всё сказанное сказано за тебя, и твоё в ней одно — не перепутать, кому какое лицо. Погода в тот день стояла прелестная, и я первый раз за неделю утром гулял свободно, а к вечеру собралась гроза, первая в году, и била она долго и без дождя, одними зарницами над Кремлём.

Между приёмом и грозой я принял министра двора.

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков докладывал по своему ведомству, и я сказал ему, что желаю говорить о слухе.

Он спросил, о котором.

— О том, который дошёл до меня десятого утром. Четыре фразы. Извольте выслушать все четыре.

Я прочёл ему четыре фразы, накануне записанные дословно.

Граф выслушал и сказал, что первые три суть обыкновенная деревенская молва, какая ходит перед всяким большим днём, и что бороться с нею — значит придавать ей вес.

— А четвёртая?

— А четвёртая, ваше величество, есть чистая правда.

Он объяснил: сто двадцать буфетов из полутораста стоят со стороны Москвы, лицом к пришедшим. Кто стоит против буфета, тот получает первым.

— Кто-нибудь это печатал?

— Полагаю, что нет.

Я велел проверить.

Проверили к ночи, и это заняло меньше суток: искать пришлось недалеко.