Он надел пальто внизу и уехал.

А я остался думать о том, что человек, который сегодня радовался больше всех, только что сам объяснил мне, чем мы будем платить, — и не заметил этого.

Первого мая Витте привёз четыре бумаги, хотя мог отправить курьером.

Он положил их на стол не стопкой, а в ряд, слева направо, и по тому, как он их клал, было видно, что порядок этот он обдумал.

— Извольте, ваше величество. Этапы. Запас. Проигравшие. Неурожай.

Я не стал брать первую.

— Начнём с запаса.

— Отчего?

— Оттого что три остальные ничего не значат, если запаса нет.

Он посмотрел на меня и сел, изменив своей привычке.

Бумага о запасе была короче прочих и оказалась самой длинной по времени: мы просидели над ней более часа. В ней стояло, сколько золота у Государственного банка нынче, сколько было пять лет назад, откуда оно взялось за эти пять лет и — это Витте вписал уже по моему февральскому требованию — сколько из него нельзя тронуть ни при каких обстоятельствах.

Числа он давал в пудах.

Я попросил повторить, потому что первый раз не поверил.

— Сорок с лишним тысяч пудов, ваше величество.

Сорок тысяч пудов.

Числа такой величины перестают быть числами и делаются словами, за которыми ничего не стоит. Я старался увидеть их так, как увидел бы человек, привыкший к возам, а не к росписям.

Обыкновенный крестьянский обоз, по пятнадцати пудов на подводу. В моём воображении он вытянулся без малого на три тысячи подвод, и хвост ушёл куда-то за Царское Село.

На этом я считать перестал.

— Как его собрали?

Он объяснил, и объяснение заняло полчаса, и в нём не нашлось ни одного красивого слова, что само по себе стоило многих красивых слов.

Собирали хлебом, потому что хлеб — единственное, чего у нас довольно и что берут за золото. Собирали таможней, поставленной так высоко, что всякий заграничный станок, ввезённый в империю, оставлял на границе часть своей цены. Собирали займами, взятыми в Париже и Берлине, и часть этих займов, признал он сам, брали дороже, чем следовало, оттого что брали не в тот год, когда выгодно, а в тот, когда припирало. Собирали покупкой золота у собственных приисков по цене, которую казна назначала себе сама и о справедливости которой промышленники держатся иного мнения. И собирали ещё одним способом, о котором Витте сказал прямо, глядя в стол и без малейшего удовольствия: тем, что двенадцать лет кряду вывозили хлеб и в те годы, когда его следовало оставить дома.

— В девяносто первом тоже?

— В девяносто первом вывоз запретили, ваше величество. С опозданием.

Мы помолчали. Часть этих сорока тысяч пудов лежала в кладовых Государственного банка потому, что в девяносто первом году в Поволжье не хватило зерна, и оба мы это знали.

Вторую бумагу — этапы — я читал уже иначе.

Их было три, и они были разнесены на два года, и Витте настаивал, чтобы ни один не назывался последним, покуда не отработает предыдущий. Первый этап не давал ничего громкого. Он всего лишь разрешал заключать сделки на золото — то есть позволял двум частным лицам условиться о платеже золотою монетой и получить на это защиту закона, чего сейчас не было вовсе.

— И всё? — спросил я.

— И всё, ваше величество. Это и есть самое трудное.

Он объяснил и это. Покуда сделка на золото не имеет законной силы, всякий, кто держит золотую монету, держит её как вещь, а не как деньги. Разрешить сделки — значит позволить рублю показать, чего он стоит на самом деле, не в казённой росписи, а в лавке и на бирже. И если рубль после этого удержится сам, без подпорок, — тогда можно идти дальше. А если поплывёт — лучше узнать об этом теперь, на одном разрешении, чем через два года, объявив полный размен.

— Кто первый узнает, что он поплыл?

— Тот, кто меняет. Не мы.

Третья бумага была та, из-за которой мы спорили в феврале.

Он написал её.

Список того, что даётся проигравшим, — с именами не лиц, а разрядов, с числами и со сроками. Заёмщику Дворянского банка — отсрочка срочных платежей на переходные годы и пересчёт по правилу, объявленному наперёд, а не задним числом. Держателю выигрышных билетов — оговорка. Артельщику и приказчику, получающим жалованье помесячно, — ничего, потому что они выигрывают.

Против хлебного вывозчика стояло то, что Витте обещал в феврале: пусто.

— Так и оставите?

— Так и оставлю. Ежели ваше величество прикажет иначе, я исполню, но подпишу отдельным мнением.

— Не прикажу.

Четвёртая бумага — о неурожае — вышла самой тонкой и самой неприятной. Написана она была тем особым сухим слогом, каким пишут о вещах, которые предпочли бы не писать вовсе.

При недороде ниже среднего за пять лет казна теряла вывоз, а вместе с ним — приток золота. Запас в такой год не пополнялся, а расходовался.

Одновременно росли расходы на продовольственную помощь: казна платила больше ровно тогда, когда получала меньше.

Если недород придётся на год, когда объявлен размен, выбирать придётся между разменом и хлебом. Выбор сделают за две недели, без совещаний и подготовки, потому что голод не ждёт заседаний.

— И что вы выберете?

— Хлеб, ваше величество. — Он не задумался ни на мгновение. — А потом уйду в отставку, потому что рубль после такого выбора не восстановится при мне.

Комитет финансов собрался третьего мая.

Спорили два часа, и спор с самого начала пошёл не туда.

Одна сторона требовала всего сразу.

Говорил за неё член комитета, вернувшийся из Парижа третьего дня, и говорил он то, что там слышал.

Полумеры губят дело. Разрешить сделки и не объявить размена — значит показать Европе нерешительность. В Париже спрашивают, отчего русские топчутся. Запас собран. Случай удобен. Медлить нельзя.

Я спросил, кто именно спрашивает.

Он назвал два банкирских дома.

— То есть спрашивают те, кто нам одолжит?

— Разумеется, ваше величество. Кто же ещё.

— Стало быть, нерешительность нам вменяют в вину те самые люди, которым выгодно, чтобы мы поспешили.

Он ответил, что это не довод, а подозрение. Я признал это вслух. Но за столом наступила пауза, и после этой паузы его слушали уже иначе.

Другая сторона требовала не делать ничего.

Тертий Иванович Филиппов был государственным контролёром, ему было под семьдесят, и он говорил медленно, как человек, привыкший, что его дослушивают. О технике он не спорил. Он говорил о другом.

Твёрдый рубль есть вещь заграничная. Заводится он ради заграничного заимодавца. Платить за него будет русский мужик и русский помещик. Выгоду получит банкирский дом. А народу, который живёт хлебом, нет дела до того, во что ценится наша бумажка в Берлине.

Витте отвечал числами. Числа его не усиливали. Чем точнее он считал, тем больше это походило на то самое, о чём говорил Филиппов: на счёт, ведомый для чужих.

Через час они разойдутся, каждый при своём. И решать придётся мне. Без всякого основания, кроме желания.

Тогда я остановил обоих.

— Господа. Тертий Иванович утверждает, что рубль укрепится за счёт мужика. Сергей Юльевич утверждает, что мужик от твёрдого рубля выиграет. Оба довода я слышал и оба помню. Прошу теперь другого.

Они ждали.

— Назовите оба одну и ту же бумагу, по которой через год будет видно, кто из вас прав.

Молчание вышло длинное.

Филиппов сказал первым, что таких бумаг нет.

— Есть. Их у нас три.

Я назвал.

Первая — движение запаса помесячно. Вторая — курс, по каждому месяцу отдельно, а не в среднем за год. Третья — недоимка по восьми губерниям, и та её часть, которая взыскана понудительно.

— И к каждой прошу назвать день, в который вы признаете себя неправым.

Филиппов посмотрел на меня так, будто я сказал непристойность.

— Ваше величество, вопросы веры не решаются сроком.

— Вопросы веры — нет. А недоимка — да. Тертий Иванович, вы говорите, что мужик заплатит. Хорошо. Скажите, чем это будет видно, и назовите год. Ежели через год понудительное взыскание по восьми губерниям вырастет — вы правы, и я это признаю вслух, и этап остановят. Ежели не вырастет — вы напишете мне одну строку о том, что не выросло.