Четвёртый лист лежал под двумя зачёркнутыми редакциями.

В первой поле делилось на четыре части. Раздача начиналась в восемь, десять, двенадцать и два. Свешников вернул лист с одним вопросом на полях:

«Ваше величество, а прийти они когда изволят?»

Я положил поверх часов первую редакцию. Приход разнести по часам было нечем: знающий, что подарок дают до последнего, всё равно придёт на рассвете. Четыре начала оставляли у прилавка те же две с половиной тысячи человек и отодвигали конец раздачи в темноту.

На чистом листе написал: раздавать четыре дня. Восемнадцатого мая — на поле; девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого — в частях города, в назначенных местах, по одному гостинцу в руки, без удостоверения. Число гостинцев и мест напечатать за две недели, объявить в газетах и прочесть в приходах.

Человек, выходящий из дому в два часа ночи, запрета не прочтёт. Ему можно лишь показать, что подарок будет завтра и послезавтра, — лишить причины спешить.

Пятое. Не один склад и не один день доставки. Партии идут по числу частей поля, каждая со своей приёмкой. Секретарь раздвинул листы, оставив между ними расстояние: одно испорченное место больше не накрывало остальные.

Шестое. Для каждой вещи — три образца под печатями и подписями, как требует закон о казённых подрядах. Один у подрядчика, один в московском дворцовом управлении, третий у Шеина, при общем журнале поля. Всякую партию сличать с третьим.

Свешников поднял холщовый узелок.

— Если подрядчик и принимающий скажут, что такой и был?

— Шеин развяжет свой.

Он положил узелок обратно, уже не рядом с сайкой, а на шестой лист.

Седьмое. Исполнение всех шести пунктов записывать в общий журнал поля тем же порядком, что и в январе: предмет, час, имя и действие.

Секретарь собрал первые пять листов. Шестой и седьмой пришлось оставить открытыми: каменный узелок мешал сложить стопку.

Свешников вернулся к третьему листу и остановился.

— Ваше величество, пятьсот тысяч кружек — это на сто тысяч кружек больше, чем нужно. Куда денутся лишние, если придёт четыреста?

— Раздадим в уездах, в тех восьми. Детям в училищах.

— А если придёт пятьсот пятьдесят?

Я не ответил, потому что ответить было нечего, и он не настаивал, потому что понимал это раньше меня.

Цену четвёртого пункта он назвал сам, и назвал точно.

— Четыре начала вместо одного — это четыре оцепления вместо одного, четыре наряда, четыре обоза и четыре места, где может выйти беспорядок, вместо одного. Одно место караулить легче.

— Легче.

— И расходов — четыре против одного.

— Лишних втрое, — сказал я. — Я считал.

Он посмотрел на меня и не стал спорить, а я подумал, что за полтора года выучился отвечать числом на всё, включая то, на что числом отвечать не следует.

Депеша из Москвы пришла шестнадцатого апреля, короткая и без обиняков.

Сергей Александрович писал, что порядок дробной раздачи он принимает и исполнит, что общий журнал ведётся и никаких затруднений не встречает.

И прибавлял одно.

В день праздника, писал он, распоряжение на месте должно принадлежать одному лицу без всяких изъятий, ибо на поле в этот день будет двести тысяч человек, а может быть, и вдвое, и всякая минута, потраченная на согласование, есть минута, в которую никто ничем не распоряжается.

Он просил вернуть ему право переменять любой пункт порядка в самый день гулянья, своею властью и без сношения с Петербургом.

Весь год я доказывал ему, что распоряжение должно быть проверяемым, а значит медленным. В январе эта медленность заняла два часа двадцать семь минут от остановленной бочки до последнего приказа.

Он выучил урок и вернул мне его обратной стороной.

В обыкновенный день два часа двадцать семь минут стоят двенадцати бочек. Восемнадцатого мая цена будет другой, и написать, что порядок дороже быстроты, я не мог.

Отдать ему право — вернуть Москву единственному лицу, у которого я её отбирал с января. Не отдать — оставить поле без хозяина на два часа двадцать семь минут.

Я не ответил ни в тот день, ни на другой.

До гулянья оставался месяц и два дня.

Дядя приехал сам.

Восемнадцатого, без предупреждения, ночным из Москвы, и просил принять его не в докладный день, а когда угодно, хоть в десять вечера. Я назначил на девять.

Он вошёл в дорожном, не переодевшись: человек, просящий права распоряжаться на месте, приехал прямо с места.

— Ваше величество, вы мне не ответили. Я приехал, чтобы вам было неудобно не отвечать.

Он сел к столу, положил ладони на край сукна и говорил, глядя на меня. К бумаге потянулся, когда я попросил перейти от довода к случаям.

Восемнадцатого мая на поле станет двести тысяч человек, а может быть, и вдвое, и они будут стоять там с ночи. При них будут работать шесть служб, и ни одна из шести не подчинена другой. Всё, что может случиться, случится сразу и в одном месте, и всякое решение будет стоить минут, а не дней.

Общий журнал, сказал он, превосходен, но позволяет узнать, что произошло, а не распорядиться.

— Вы построили мне зеркало, — сказал он. — Отменное зеркало, в котором всё видно с часом и с подписью. Я в него смотрюсь целый год и не спорю. Но восемнадцатого мая мне понадобится не зеркало. Мне понадобится рука.

Я спросил его об одном.

Не о полномочиях — о случаях.

— Сергей Александрович, назовите мне десять вещей, которые могут выйти на поле в тот день, и скажите по каждой, кто, по-вашему, решает.

Готов он не был и притворяться не стал. Попросил бумаги и просидел над нею минут двадцать, пока я читал другое.

Вышло у него не десять, а четырнадцать.

Мы разбирали их до половины первого; этот разбор стоил всего года переписки.

Прежде чем начать, он выложил на стол ещё одну бумагу — не из четырнадцати, а сверх.

Донесение от третьего апреля. Чиновник министерства двора приехал на поле осмотреть места под буфеты и был остановлен полицией. Обер-полицмейстер, приехавший разбирать, сказал ему при свидетелях так, что записали дословно:

«Это моё дело. Ваше дело устройство увеселений, а поддержание порядка — дело моё».

— И он прав. Увеселения переданы двору, порядок остался за полицией, то есть за мной. Двое правы на одном поле — и ни один ничего не сделает.

Я велел подшить это донесение первым листом ко всему, что мы напишем нынче ночью.

Не как улику. Как заглавие.

Толпа собралась раньше срока и стоит перед линией. Решает Москва, немедленно, и доносит после. Тут спора не было ни секунды.

Одна служба стала. Решает Москва: заменяет её наличными людьми, кому бы они ни подчинялись.

Надо начать раздачу раньше назначенного. Решает Москва. Раньше — всегда можно.

Надо начать позже. Не решает никто: назначенный час напечатан в объявлениях и прочитан в приходах, и человек, стоящий с ночи, не обязан знать, что мы передумали.

Оцепление где-нибудь разомкнулось. Решает Москва, и решает тот из шести, кто ближе, не дожидаясь своего начальства, — и это записали особо, потому что при шести службах ближе всегда оказывается чужой.

Тут дядя остановился и сказал, что должен назвать одну вещь сам, покуда её не назвал я.

По закону он в Москве имеет первенство перед всеми воинскими начальниками, хотя бы они были старее его в чине. Первенство — и только. Приказать войскам он не может ни одному человеку: округом командует Костанда, и требование о высылке подписывает Костанда.

— Стало быть, ваше величество, если оцепление разомкнётся там, где стоят войска, я имею перед их начальником первенство и не имею над ним ничего. Я могу войти прежде него в дверь. Распорядиться его ротой я не могу.

Я велел вписать и это, и вписать его словами.

Ребёнка отняло от матери и понесло. Дядя написал против этого случая «полиция», и я спросил, что делает полиция, и он посмотрел на меня и написал сверху: «останавливает движение в этом месте, чья бы это ни была часть поля». Ни один устав такого не позволяет. Он писал, я смотрел, и ни он, ни я не поправили.