Цена обнаружилась немедленно, и обнаружил её Свешников, который к тому времени уже осмелел настолько, что возражал мне, не дожидаясь позволения.

— Ваше величество, это прибавит к всякому изменению по неделе.

— Считайте.

Он посчитал.

Выходило хуже, чем неделя. Всякая правка теперь требовала: составить, занумеровать, отметить прежнюю, разослать по двум дорогам, дождаться, покуда обе дойдут, и только потом работать по новой. По земской почте, при уездных расстояниях и весенней распутице, это давало от восьми до четырнадцати дней.

— А ежели их будет много?

— Их будет много, — сказал я. — Восемь уездов, три года и четыре проверки. Их будет очень много.

Я подписал.

Замедление можно было заложить в сроки. Работа по разным редакциям дала бы тихую ошибку: первого декабря школу принимают, моста нет, а оба исполнителя правы — каждый работал по своей бумаге.

И всё-таки подписывал я это с неохотой, какой сам от себя не ждал.

До пятого июня оставалось четырнадцать дней, а я собственной рукой прибавлял ко всякому будущему исправлению по полторы недели — то есть заранее соглашался на то, что первого сентября мы придём к готовности впритык, а не с запасом, и что за этот запас, если он где-нибудь понадобится, платить будет уже не бумага, а люди на стройке.

Быстро и неправильно — соблазн, устроенный так, что расплата приходит не к тому, кто соблазнился.

И ещё одно я записал отдельной строкой, потому что без него правило работало бы вполовину: раз в редакции стоит номер и число, то всякий, кто получил бумагу, обязан посмотреть на этот номер прежде, чем начать по ней работать, — и если у него на руках номер меньший, чем у соседа, он останавливает не соседа, а себя.

Останавливать себя куда труднее, чем другого. Но это единственное действие, которое человек может совершить, не спрашивая ни у кого разрешения.

Уезд из программы я не тронул.

Мост я внёс отдельной строкой и велел записать в основание: дорога к школе в худший сезон входит в описание работ наравне со зданием.

Кузьмину я не объявил ни выговора, ни благодарности.

Ему послали выписку из нового правила и предписание впредь рассылать редакции по обеим дорогам. И отдельно, третьей строкой, — распоряжение уплатить ему прогонные за поездку к оврагу, которых он не просил и в смету не вносил.

Из всей бумаги, я думаю, он понял только третью строку.

Этого было довольно.

Двадцать шестого мая пришла депеша из Москвы.

Длинная. Дядя писал сам.

На поле у него вышло то же самое.

Полевая опись дошла до дальнего края и там разошлась с планом дворцового ведомства. На плане у оврага показана насыпь, отсыпанная в прошлом году. В описи её нет.

На месте её тоже нет. Не досыпали.

Обе бумаги подлинные. Обе подписаны. Обе верны на своё число.

Дальше шло то, ради чего писалось.

«Двух подлинников не бывает. При двух подлинниках всякий работает по тому, который ему выгоден, и виновного нет. Прошу разрешить: по коронационному делу иметь один подлинный экземпляр, хранимый в Москве при генерал-губернаторской канцелярии, все прочие считать выписками, силы не имеющими. Отвечаю за него я».

Я прочёл это трижды.

Он предлагал свести всё к себе и отвечать головой. Вместе с подлинником к нему уходило последнее слово о том, какая бумага действует на поле; я в Петербурге узнавал бы об этом после. Опаснее всего было то, что предложение работало. До назначенного мною срока оставалось десять дней.

Отказать было нельзя.

Право отказать у меня было, и он это знал лучше меня. Но при двух подлинниках всякий работал по тому, который ему выгоден, и виноватого не было. Ответить на это «нет» — значит объявить, что дело для тебя важнее правды, и объявить это человеку, который через одиннадцать месяцев отвечает в Москве за твою жизнь.

Поэтому я согласился.

«Подлинный экземпляр коронационного дела быть одному. Хранить его в Москве, при генерал-губернаторской канцелярии. Всё прочее считать выписками».

Тут я остановился и перечитал, и следующие две фразы писал медленнее, чем всё остальное за этот месяц.

«На подлиннике проставляется номер редакции и число. Всякая выписка несёт тот же номер. Кто получил выписку с номером меньшим, чем у соседа, останавливает не соседа, а себя и доносит в тот же день. Изменение подлинника рассылается по всем дорогам, по которым шла предыдущая редакция».

И в конце, отдельной строкой, условие для Петербурга:

«Копия подлинника с последним номером высылается в Петербург по всякому изменению, а не по требованию».

Три дня ушло не на формулировки, а на согласие их подписать.

Всё во мне сопротивлялось. Четыре месяца я строил порядок на двух бумагах, чьё расхождение служило проверкой; теперь дядя прислал с поля доказательство, что в известных условиях этот прибор ломается.

Уступить наполовину значило вернуть два подлинника под другим названием. Чтобы сохранить дело, следовало отдать ровно то, что он просил.

Он получил всё, чего просил.

Один подлинник — есть. В Москве — да. При его канцелярии — при его. Отвечает он — он.

И вместе с этим он получил то, чего не просил и от чего теперь не отделается: у его подлинника появился возраст. Никто в империи, включая меня, не может больше сослаться на бумагу, не назвав её номера; и он сам, первый и раньше всех, не может тоже.

Отдав подлинник в Москву, я перестал узнавать об изменениях первым. Раньше ко мне шли обе копии сразу; теперь сперва меняется московская бумага, а я получаю её тогда, когда её вышлют, — с опозданием на почту. В школьной смете это означало потерянную неделю. На поле — приказ, который уже исполняют по вчерашнему листу. Всякая новость с поля отныне доходит до меня после того, как её прочтёт дядя.

Я подписал это второго июня.

Пятого июня в девять утра на столе лежало семь соглашений.

Восьмого не было.

Семь я просмотрел до половины одиннадцатого.

Форма у всех одна. За формой — разное.

Тульское: опись подрядов. Список плотницких артелей по волостям. Имена старост.

Пензенское: приговор собрания на четырёх листах. Оговорка — доля вносится двумя сроками, к августу и к ноябрю.

Вятское: план здания, вычерченный школьным учителем. И приписка, извиняющаяся за чертёж.

Псковское: две сметы на выбор, дешевле и дороже, с указанием, чем они разнятся. Обе за одним номером редакции.

Тамбовское: короче всех. Лес не рубят — покупают. Цена приложена.

Симбирское: просьба перенести срок платежа на две недели и расчёт, отчего именно на две.

Смоленское: ничего лишнего вовсе.

Тамбовское я отложил в сторону и потом взял ещё раз.

В феврале их гласный писал мне, что собрание готово внести долю, а открытой сметы к сроку не представит, потому что составить её некому: в управе два человека и оба заняты продовольственным делом.

Сметы они и теперь не составляли. Её написал податной инспектор, как и положено с двадцать шестого февраля.

От управы пришла одна бумага — приговор о доле.

Ни одного поздравления. Ни единого «повергая к стопам».

Свешников, разбиравший их со мною, сказал под конец, что за всю свою окладную службу не видал восьми уездных бумаг подряд без единого лишнего слова.

— Семи, — поправил я.

Восьмое застряло в губернском присутствии.

Спор шёл о доле, и спор был не о деньгах, а о разряде: уезд просил четверть, губернская казённая палата настаивала на трети.

Четверть по январскому правилу даётся беднейшим — при подтверждённой недоимке. Подтверждённой из двух несходящихся источников: так записано с восьмого февраля, и записано моею рукой.

Казённая палата дала свой источник — окладные списки. По ним недоимка на душу выходила такая, что до четвертного разряда не дотягивала на двадцать одну копейку.