Свешников убрал тесёмку. На ней осталось четыре сгиба от папки; распрямить её до конца не удалось.

Гладко было на бумаге.

Шеин не назвал виноватого. Под каждой из шести точек он поставил расстояние, час и направление промера, а в конце повторил только одно: линия кольев гуляет от восьми до восемнадцати аршин вокруг места, где стояла в восемьдесят третьем.

Я приложил старую схему к новой. Угол исчезнувшего здания пришёлся на свежую яму, синяя линия — на пустое место, колья — к самому оврагу. Все три листа были верны по отдельности. Вместе они показывали восемь шагов до края.

Поэтому я и поехал.

Выехал я двадцатого вечером и был на поле двадцать первого к одиннадцати.

Приехать неожиданно я не мог: как только государь назначает число, всё вокруг него выстраивается само. Человек, желающий увидеть обыкновенное, увидит что угодно, только не его.

Поэтому я не стал прятаться. Я приехал объявленно, и меня встретили, как встречают, и дорожка была прочищена, и всё было готово.

Неожиданным я сделал другое.

В восемь утра, ещё в поезде, я велел заготовить шесть билетов. На каждом было написано название службы: полиция, войска, пожарная часть, врачебная часть, водовозы, подрядчиковы рабочие. Билеты сложили, запечатали в конверт и конверт отдали Шеину.

На поле, при всех, конверт вскрыли и вынули один билет, не глядя. Вынимал его не я и не Сергей Александрович, а стоявший ближе всех околоточный надзиратель, которого я до того дня не видел и имени которого не спросил.

Выпала пожарная часть.

Час назначили тем же способом: из второго конверта вынули билет с числом. Вышло без двадцати двенадцать.

Условие я объявил вслух: в назначенную минуту пожарная часть прекращает работу, пока ей не прикажет тот, кто имеет на это право. Никого не предупреждать. Кто заметит — пусть поступает, как поступил бы в мае.

Сергей Александрович выслушал и спросил одно:

— А если никто не заметит?

— Тогда мы это узнаем нынче, а не восемнадцатого мая.

Без двадцати двенадцать бочки стали.

Их двенадцать. Стоят там, где по расписанию положено быть воде. Люди при них остались на местах: не ушли, не спрятались, просто перестали делать своё дело.

Заметил городовой, стоявший у шестьдесят третьего кола. Двенадцать часов четыре минуты.

Доложил околоточному. Двенадцать одиннадцать.

Околоточный дошёл до пристава в двенадцать двадцать шесть: тот был на другом конце линии.

Пристав послал к дежурному при обер-полицмейстере. Двенадцать сорок девять.

Дежурный оказался толковый. Он сообразил, что пожарною частью распорядиться не властен, и послал за письменным указанием. Указание вышло в час двадцать две.

Пожарная часть подчинена полиции, и указание дошло до неё скоро. Но вода на поле в мае будет не одной пожарной части. Половину бочек ставит подрядчик по обязательству перед дворцовым управлением. Другую половину — город.

До городских бочек указание дошло в два часа семь минут.

До подрядчиковых не дошло вовсе. Подрядчик полиции не подчинён, распоряжения получает от дворцового управления, а дежурного от дворцового управления на поле не было.

Я прекратил опыт сам, в два часа двенадцать, потому что ждать дальше значило морозить двести человек ради числа, которое уже получено.

Двадцать четыре минуты до первого человека, который заметил, — это ещё ничего. Два часа двадцать семь до последней бочки — уже другое слово.

А шесть подрядчиковых бочек простояли бы до вечера: приказать им на поле было некому.

Я стоял у шестьдесят третьего кола и смотрел на овраг. Отсюда до края было восемнадцать шагов — здесь ещё много.

Думал я не о воде. Служба стояла нарочно, а рядом было двести человек, знавших, что идёт проба.

Разговор вышел короткий: мы оба замёрзли и оба всё поняли раньше, чем начали говорить.

Я сказал, что порядок остаётся его, что сорок восемь предметов остаются за ним и что менять я в нём ничего не стану.

И прибавил к нему одну вещь.

Общий журнал.

Одна книга на поле, в которую всякая служба записывает своею рукой, что она сделала и в котором часу. Не отчёт после, не донесение к вечеру, а запись на месте, тут же, с часами. Книга ведётся при поле безотлучно, и ведёт её человек, назначенный мною, — не мой чиновник и не его, а тот, кто на поле уже полгода и ходит по нему ногами.

— Шеин, — сказал Сергей Александрович.

— Шеин.

— Он капитан.

— Он умеет считать шагами.

Дядя стоял, заложив руки за спину, и глядел на линию кольев, уходившую к оврагу.

— Позвольте я скажу вам, что вы делаете, — сказал он наконец. — Не для спора. Чтобы после не вышло, будто я не понял.

— Говорите.

— Всякая служба в Москве нынче отвечает передо мною. Завтра она станет писать в книгу, которую держит ваш капитан. Она будет писать в неё правду, потому что писать неправду с часами трудно. И через месяц выйдет так, что я узнаю о собственном городе из книги, которую мне подадут, а не от людей, которые мне служат.

Он повернулся.

— Вы не отнимаете у меня Москву, ваше величество. Вы отнимаете у меня то, чем Москва управляется. Это и есть Москва.

Возразить мне было нечего.

Он был прав: проверяемое распоряжение перестаёт быть личным.

Поэтому я сказал другое.

— В восемьдесят третьем на этом поле было триста тысяч человек и не случилось ничего.

— Было, — сказал он. — И не случилось.

— Поле было больше.

Он молчал.

— Планировка та же, — сказал я. — Буфеты те же, будки те же, гулянье то же. А место под него отведено в одну квадратную версту, и линия буфетов стоит над оврагом. В восемьдесят третьем этому народу было куда отступить.

Двадцать второго я подписал три бумаги.

Первая — о журнале.

Вторая — о кольях: линию перебить по плану, промер сдать за двумя подписями, и не по снегу, а по земле, для чего снег на линии свезти, а где мёрзло — рубить.

Третья была короче двух первых и стоила дороже.

Её я подписал на поле: в тот же день инженер привёз к утверждению рабочие чертежи буфетов.

Чертежи были хороши, как и всё, что делалось в Москве. Будки ставились граблями, углом в толпу, чтобы народ подходил с двух сторон и не сбивался в кучу перед прилавком. Пятиугольные, в четыре аршина до крыши, по десяти аршин между сходящимися углами снаружи.

А проход внутри, между двумя сходящимися углами, вышел по чертежу в полтора аршина.

Полтора аршина — это когда двое расходятся боком.

Их будет сто пятьдесят, этих будок, и раздадут в них четыреста тысяч узелков, и всякий из четырёхсот тысяч пройдёт через полтора аршина.

Я спросил, откуда взята эта цифра. Мне ответили — с восемьдесят третьего года, тогда так и стояли.

Поэтому третья бумага вышла такая.

Впредь всякое место на коронационном гулянье, где люди идут в одну сторону узким проходом, промеряется до постройки, записывается в журнал числом и утверждается отдельно от чертежа целого. Слово «достаточно» в промерах не употреблять.

Дорогою назад, уже в вагоне, Шеин прислал мне с курьером первую страницу журнала. Завёл он его тем же днём, не дожидаясь бумаги.

Первая запись была его собственная и стояла в ней одна строка:

«21 января, 11 ч. 40 м. пополуночи. Пожарная часть по жребию прекратила действие. Записано на месте».

Ниже он оставил графу для второй записи и надписал её сам, потому что писать в неё было ещё некому:

«Дворцовое управление».

А в Петербурге меня ждала бумага из земского отдела, посланная вслед и разминувшаяся со мною в дороге.

Первого марта по восьми уездам надлежало представить сведения о том, сколько детей ходит в открытые училища после зимы.

Первый срок, который я себе назначил сам, и первый, о котором я успел забыть.

Константин Петрович приехал двенадцатого февраля, в четвёртом часу, и привёз свой экземпляр проекта коронационного манифеста.