Учащихся, посещающих ежедневно: девятнадцать.

По спискам сорок один.

И одна строка от учителя Хмелёва, приписанная в конце и к отчёту не относящаяся: что из девятнадцати тринадцать сельские, а шестеро заречьевские и ночуют при школе, в его комнате и у сторожа, с воскресенья по субботу, ибо ходить им девять вёрст, а обуви нет.

Из двадцати двух заречьевских ходили шестеро, и те не ходили, а жили при школе.

Всё было исполнено. Здание стоит, печь топится, учитель на месте, жалованье идёт, приговор постановлен, дрова вывезены сполна. Не исполнилось только то, ради чего всё это затевалось.

Я послал за книгой, которую видел у Победоносцева в феврале прошлого года и о которой тогда не подумал.

Сергей Александрович Рачинский, «Сельская школа», издание девяносто первого года. Тот самый Рачинский, которого мне называли в свидетели, а не в доводы, и который двадцатый год держит школу в Татеве и просит одного: чтобы к нему не присылали учителя из города.

Нужное место нашлось на четвёртой странице.

«Девять десятых из учеников наших сельских школ не ходят в школу, а живут в ней. Деревни наши так разбросаны, ученики наши так малы и так плохо одеты, что лишь из одной, много из двух, трёх деревень они могут ходить».

Победоносцев говорил мне о географии ещё в феврале. Я признал его правоту и всё равно построил по бумаге, которая не знает возраста ученика и того, есть ли у него валенки.

Порховский уезд просил о втором училище — в Заречье, на готовом фундаменте, к сентябрю, на двадцать два ребёнка.

Я велел дать.

И велел прибавить к нему то, чего он не просил: при каждом из восьми училищ пристройку в две комнаты для ночлега, с третьей печью и с полатями; сорок пар валенок на училище; и прибавку сторожу за то, что он эти валенки сушит и топит третью печь.

Считал я это на обороте порховского отчёта, и вышло вот что.

Пристройка обходилась вчетверо дешевле училища: восемь пристроек стоили как два училища, валенки — ещё половину. Третья печь требовала ежегодных дров, и платить за неё со сторожевой прибавкой должна была казна.

Итого разовая прибавка равнялась двум с половиной училищам, а содержание третьих печей и сторожей оставалось ежегодным.

За эти деньги шестеро порховских ребят переставали спать на полу у учителя. Девять вёрст отменяло только заречьевское училище, которое строилось отдельно.

Этот расход я провёл отдельной строкой, как содержание. Если девять десятых учеников живут в школе, то школа — общежитие, в котором учат; притворяться классом с партами значило строить вслепую.

Второго марта я подписал то, ради чего считалась вся эта зима.

Программа расширяется. Не на восемь губерний и не на все.

Правило вышло в три строки.

Уезд, желающий войти в программу будущего года, представляет три вещи. Приговор общества о своей доле. Приговор о топливе с поимённой раскладкой. Ведомость вывозки за минувшую зиму по любому действующему в уезде училищу — хоть церковному, хоть земскому, хоть одному на весь уезд.

Кто покажет, что топил всю зиму, получит на постройку.

Кто не покажет — получит счётчика и год сроку.

О бедности в правиле не сказано. О заслугах и ходатайствах тоже. Сказано одно: покажи, что у тебя уже горит.

Свешников прочёл правило и сказал:

— Ваше величество, правило это дурно тем, что по нему пройдут не самые нуждающиеся, а самые исправные. И хорошо тем же самым. Я двенадцать лет смотрю, как раздают по нужде. Всякий раз выходит, что нужду показывает тот, кто умеет её показать. А исправность подделать нельзя: она пахнет дымом и стоит денег тому, кто её показывает.

Год назад пятьдесят два уезда получили отказ с четырьмя числами и недостающим признаком.

Теперь они знали, чего ждать: восемь уездов перезимовали, в пяти печь топилась ровно.

Ждать, зная, с чем тебя сравнили, тяжелее. Это я и купил.

В семь вечера принесли бумагу из коронационной канцелярии.

Вежливую и в одну строку.

Просили окончательно утвердить число подарков и, сообразно ему, ожидаемое число гостей на гулянье.

До гулянья оставалось два месяца и шестнадцать дней.

Число я знал наизусть с января.

Четыреста тысяч.

Бумагу из коронационной канцелярии я вернул с одним вопросом, написанным поперёк поля.

Четыреста тысяч чего и против скольких?

Ответ пришёл через четыре дня и был вежлив, обстоятелен и совершенно пуст. Четыреста тысяч гостинцев, писали мне, назначено по образцу восемьдесят третьего года, когда на том же поле раздавали столько же и всё обошлось благополучно.

Про «против скольких» не было сказано ни слова — не потому, что скрывали. Подарки назначали по прошлому разу, а число людей не назначает никто: оно приходит само.

Я велел прислать мне не итог, а роспись — что именно в этих четырёхстах тысячах.

Прислали, и это оказалось лучшее чтение за весь март.

В гостинце пять предметов.

Полфунта провесной полукопчёной колбасы. Сайка из крупитчатой муки весом в фунт. Вяземский пряник в треть фунта. Мешок сластей в три четверти фунта. И кружка.

Мешок сластей расписан по золотникам, и роспись эта хороша тем, что её составлял человек, знавший, что делает.

Карамели шесть золотников, орехов грецких двенадцать и простых столько же, кедровых шесть. Александровских рожков восемнадцать, винных ягод шесть, изюму три, чернослива девять.

Я сложил. Вышло семьдесят два золотника, то есть ровно три четверти фунта, поскольку в фунте девяносто шесть.

Тот, кто это писал, сложил тоже.

Всё, кроме сайки, увязывается в ситцевый платок Прохоровской мануфактуры: на одной стороне вид Кремля и Москвы-реки, на другой — наши с Аликс портреты. Сайку дают в руки отдельно: она не лезет.

Кружка эмалевая, из жести, вершка в два с четвертью вышиною, с гербом, с вензелями и золочёным ободком. Пишут, что хороша.

Дальше шли цифры, и вот тут я сел и стал считать сам.

Кружек четыреста тысяч по сорока двум копейкам. Сто шестьдесят восемь тысяч рублей.

Всё гулянье — со сценами, балаганами, буфетами, пивом, мёдом, оркестрами, помостами и жалованьем всем, кто там будет работать, — положено в триста тридцать девять тысяч пятьсот тридцать шесть.

Кружки съедали половину.

Я перечёл это дважды и не нашёл ни воровства, ни глупости. Подряд разыграли торгами; сорок две копейки были низшей предложенной ценой. Подданство подрядчика по закону значения не имело.

Половина сметы на жестяные стаканы — это не злоупотребление. Это то, что бывает, когда предмет назначают по прошлому разу, а стоимость его никто не складывает с остальным.

На другом листе стояли подрядные цены всего, что шло с кружкой: платка, сайки, колбасы, пряника и мешка сластей. Двадцать две копейки на человека, восемьдесят восемь тысяч на всех.

Я положил листы рядом и написал под ними: двести пятьдесят шесть тысяч. От общей сметы осталось восемьдесят три тысячи пятьсот тридцать шесть рублей — на сцены, балаганы, пиво, мёд, оркестры, помосты и жалованье. Кружка одна брала вдвое больше.

В росписи каждая строка была верна. Не было только строки, где их складывали вместе.

Была, впрочем, при этом подряде одна особенность, которой в смете тоже не значилось.

Четыреста тысяч кружек делаются за границей и границу переезжают. Стало быть, в расписании появляется день, который назначаю не я и не подрядчик, а таможня, и назначает она его по своему порядку, где четыреста тысяч однородных предметов есть не подарок государя, а груз, подлежащий досмотру и оплате.

Я велел выяснить, в котором пункте и в какой срок, и получил ответ через неделю: досмотр партии такого объёма занимает от четырёх дней до двух недель, смотря по тому, как ляжет.

«Смотря по тому, как ляжет» — единственное место во всей росписи, где было сказано честно.

Саек четыреста тысяч по фунту — десять тысяч пудов хлеба, и печёт их Филиппов, поставщик двора. Колбасы по полфунту, итого пять тысяч пудов. Сластей семь тысяч пятьсот пудов, пряников три тысячи триста.