Я замолчал.

Она подождала и продолжала, и говорила ровно, без слёз и без нажима.

Говорила она по-русски, нарочно: по-английски ей было бы быстрее и точнее, но весь вечер она им не воспользовалась.

— В соборе я не скажу ни слова. Так написано, и я не спорю, ибо это чин и он старше нас обоих. Но чин на три часа, а дома — весь год. И дома это не написано никем. Дома так вышло само.

Она помолчала и прибавила то, чего я до тех пор от неё не слышал ни разу.

— Я здесь восемнадцать месяцев. Меня привезли в ноябре за гробом, обвенчали через неделю и с тех пор ставили. Я стою хорошо, мне говорят. Я выучилась стоять три часа, и выучусь пять, если понадобится. Я спрашиваю о другом. Ты можешь назвать хоть одну вещь, которую в этом доме решаю я?

Я стал перебирать и назвал Ольгу.

— Ольгу, — сказала она. — Одну. За полтора года.

И, помолчав, сказала ещё одно, и сказала без всякого выражения, тем ровным голосом, каким говорила весь вечер:

— Я читала церемониал. Я знаю, где я сижу.

Я ответил, что это не мною установлено.

— Я знаю, что не тобою. Я и не прошу переменить. Ты вечно слышишь просьбу переменить, а я тебе ничего не поручаю. Я говорю, что читала, и что там написано, и что я это прочла раньше тебя. Вот и всё.

И прибавила, что и это она решила не потому, что ей дали решить, а потому, что в тот день никому другому не было до этого дела.

Я сказал, что она права.

— Я знаю, что права. Мне не нужно, чтобы ты соглашался. Ты соглашаешься — и это тоже ответ по существу.

Тогда я замолчал уже надолго и просидел так, вероятно, минуту.

Сказать мне было нечего. Всё, что я перебрал, оказалось либо обещанием, либо распоряжением самому себе, а она просила не о том.

В почти пустой комнате за её плечом криво висела единственная вещь, которую ещё не сняли со стены. Я видел её с самого начала разговора и теперь снова смотрел туда. Один угол был ниже другого; тень под рамой это подчёркивала. Чтобы исправить, требовалось встать и сделать два шага. Я уже представил, как сниму её, подниму правый край и отойду проверить. Аликс сидела напротив и ничего мне не поручала. Я оставил руки на коленях, переждал желание заняться тем, что исправляется легко, и посмотрел на неё. Вещь за её плечом осталась висеть криво.

— Аликс, я не умею иначе.

— Я знаю, — сказала она. — Я не прошу уметь. Я прошу знать, что не умеешь.

Мы просидели ещё сколько-то и разошлись, и назавтра было четвёртое, и день был занят с семи утра.

Ничего я не переменил ни в тот день, ни после.

Пятого к полудню дом опустел.

Уехали все одиннадцать и вещи, и Аликс с Ольгой уехали в тот же день дневным поездом, а я оставался до вечера шестого, потому что мне надлежало быть в Москве шестого к пяти часам, а не раньше, ибо до девятого государя в Москве как бы нет.

Так вышло, что сутки я прожил в доме один.

Опустевший дом слышно иначе. Полы в нём отзываются на шаг, и слышно, как в буфетной идут часы, которых при людях не слыхать вовсе.

Я обошёл комнаты, оттого что делать было нечего, а бумаги кончились.

В кабинете остался стол, два стула и часы. В спальне кровать и пустой шкаф с отворённою дверцей, которую забыли притворить. В гостиной сняли ковёр, и открылся пол, крашенный не везде одинаково: под ковром он был светлее на два тона, и оттого посреди комнаты лежал светлый прямоугольник, точно след чего-то, чего вынесли.

В детской остались кроватка и коврик, и на коврике стояла одна туфелька, найденная, вероятно, после укладки и оставленная за ненадобностью.

Я взял её и после увёз с собою, и она пролежала у меня в дорожном несессере всю коронацию, и я об этом никому не сказал.

Обедал я один, и обед подали в столовой, где стол оставили, а стулья увезли все, кроме одного, и оттого я сидел посреди пустой комнаты на единственном стуле, и человек, подававший, стоял в дверях, ибо стоять ему рядом было не при чем.

Часа в четыре я вышел в парк.

Погода была та, какая в Царском бывает в начале мая: ветрено и холодно, а солнце уже настоящее, и на пруду сидели утки. Я прошёл до конца аллеи и обратно и за всю дорогу не встретил ни одного человека, кроме садовника, который меня не увидел.

Вернувшись, я сел за стол и попробовал написать ей письмо в Москву.

Написал полстраницы, перечёл и разорвал, ибо вышло распоряжение самому себе, обращённое к ней, и она прочла бы это в две строки.

Вечером Свешников подал мне расписание на первые дни.

Оно составлено по часам, и первая строка в нём стоит такая:

«6 мая, понедельник. Прибытие Их Императорских Величеств к деревянному павильону у Брестского вокзала в 5 час. пополудни».

Ниже — переезд в Петровский путевой дворец, ужин, представление начальствующих лиц.

Я прочёл лист до конца и вернулся к первой строке, и только тут сообразил, что шестого мая мне двадцать восемь лет.

Мне понадобилось расписание, чтобы узнать собственный день рождения. В нынешнем году никто мне о нём не напомнил, включая меня самого. В расписании его нет: там стоит прибытие в пять часов.

Я подумал было сказать об этом Свешникову и не сказал, потому что он бы огорчился и стал бы что-нибудь устраивать.

Так и лёг.

Шестого мая мне сравнялось двадцать восемь лет, и в этот самый день я въехал в свою коронационную столицу тайком, как человек, у которого есть причина не показываться.

Причина стояла в церемониале: торжественный въезд назначен на девятое, и до него государя в Москве как бы нет. Поезд подошёл к павильону у Брестского вокзала в пятом часу. Дождь шёл боком, ветер выворачивал зонты, карету подали закрытую. Всю дорогу я смотрел в запотевшее стекло.

Петровский путевой дворец назначен нам на три дня старым обычаем: в нём останавливались перед въездом дед и отец. В нём никто не живёт постоянно, и оттого он никому не мешает.

Окна моей комнаты выходили на шоссе, а парк оставался за спиною, позади здания.

Сразу за шоссе начиналось Ходынское поле, и на нём стояли две вещи.

Стояли царский павильон и трибуны, поставленные к началу месяца, и стояли они посреди поля одни, потому что всё прочее — сто пятьдесят буфетов, балаганы, театры — было заготовлено, но ещё не вывезено.

Я стоял у окна, покуда не стемнело. Дождь шёл по стеклу косыми нитками, и разглядеть можно было немного, но разметку я разглядел: от павильона в обе стороны, от края и вглубь, стояли колья, и стояли они правильными рядами, а не как попало. Я знал эти колья. В январе, на этом самом месте, при морозе в тринадцать градусов, у меня по таким же нумерованным кольям ходили роты и мерялось время прохода. Тогда поле было голое, потому что не построили ещё ничего. Теперь на нём стояла трибуна для тех, кто будет смотреть, и не стояло ни одного места для тех, на кого будут смотреть, и оттого всё вместе имело вид не стройки и не выгона, а чертежа, положенного на землю в настоящую величину.

Свешников внёс папки и мой экземпляр расписания, тот, где в конце разграфлён лист на час и на имя. Первая строка в нём была моя, апрельская. Вторая появилась в дороге: против часа стояло «Клин, 3 ч. 10 м. пополудни», а против имени — фамилия начальника движения, распорядившегося пропустить наш поезд вне расписания и вписавшего себя, как велено.

— Он спрашивает, ваше величество, всякий ли раз это писать.

— Всякий.

Вечером я остался один, чего со мною не бывало с осени девяносто четвёртого года. Покои во дворце распределены по церемониалу и распределены давно: государю своя половина, государыне своя, и между ними — зал, в котором завтра будут принимать. Аликс увели налево, меня направо. Я постоял в дверях зала, поглядел через него на притворенную дверь и пошёл к себе.

Первую ночь после свадьбы, которую мы спали розно, я провёл в комнате с окном на поле, размеченное кольями, и заснул не скоро.