— Да, — сказал он. — Именно так.

Я зашёл с третьей стороны и изложил то, что собирался предложить Саблеру.

У меня со второго года заведено на восемь уездов строительное правило: казна берёт на себя три четверти постройки, уезд четверть, а разряд определяется по недоимке на душу, подтверждённой двумя ведомствами. Я предложил распространить это правило на церковные школы тех же уездов — те же три четверти, те же деньги, тот же порядок торгов и приёмки.

Он выслушал до конца и покачал головой.

— Саблер, вероятно, возьмёт. Я бы не советовал.

Я спросил отчего, потому что деньги были настоящие и немалые.

— Оттого, что вместе с деньгами Синод возьмёт признаки. А признак есть чужой глаз в доме. Нынче он смотрит на недоимку, через год на посещаемость, через два на то, кого поставили учителем. Ваши деньги придут со сроком и с формою, и через три года у вас в руках будет вся церковная школа, а у Саблера — благодарность.

— Я этого не имел в виду.

— Верю. И всё же взял бы я не то, что вы имели в виду, а то, что вы дали бы.

Кредит я утвердил в тот же день.

Вопрос о форме остался до разговора с Саблером.

Дела кончились, и он не встал.

Он сидел, положив руки на папку. Первые два часа были ценою за третий.

— Ваше величество, дозвольте сказать не по делу.

— Говорите.

— Я слежу за тем, что вы делаете второй год: признаки, сроки, жребий, журнал с часами, правило, по которому решает тот, кто ближе, и доносит после. Перечисляю по памяти.

Я сказал, что не пропустил ничего.

— Вы за полтора года выстроили порядок, в котором всякий поступок доказуем. Я пришёл просить вас додумать одну вещь, и просить не нынче, а вообще. В порядке, где всё доказуемо, некому миловать.

Я спросил, отчего.

— Оттого, что миловать значит отставить в сторону доказанное правило. Не переменить, не отменить — отставить, единожды, для одного человека, и не объяснить причины, ибо причина есть жалость, а жалость не есть причина. Покуда правило держится на воле государя, отставить его может государь. А в вашем порядке правило держится на том, что оно проверяемо всеми и всегда. Отставьте его один раз — и вы не помиловали, а нарушили. И нарушили при свидетелях, которых сами же и назначили.

Я молчал по причине, которую тогда нельзя было сказать вслух.

В сентябре я не признал готовности Крапивенского уезда: печи просохли на день меньше положенного, и шов у пода крошился при нажиме ногтем. По этому основанию уезд целиком лишился расширения на второй год, хотя единственного виноватого не было.

В ноябре член управы приезжал просить вернуть уезду второй год: там были четыре готовых места и уже свезённый камень.

Я отказал: правило, однажды отменённое ради приехавшего просителя, станет правилом для тех, кто умеет приезжать и просить.

Теперь Константин Петрович назвал то, чего я в ноябре не назвал: в моём устройстве не осталось места, откуда такое разрешение могло выйти законно.

— Константин Петрович. Милость, которую можно только испросить, достаётся тому, кто умеет приехать и попросить. У меня в ноябре сидел человек из Крапивны и просил, и он приехал за четыреста вёрст, и по дороге ночевал на станциях. А тот, кому хуже, чем ему, сидит в своём уезде и не знает, что просить дозволено. Стало быть, ваша дверь наружу отворяется не для того, кто нуждается, а для того, кто ближе к ней стоит.

Он выслушал это, глядя в стол, и ответил не сразу.

— Это правда, — сказал он. — И это худшее, что можно сказать о моём доводе. Отвечать я на это не стану, потому что нечем.

Потом он поднял голову.

— Только заметьте, ваше величество: у вас-то и такой двери нет. У меня она отворяется криво. У вас её нет вовсе.

— Вы выстроили дом, в котором единственная дверь наружу есть та, в которую вы сами велели не входить. Я говорю это не в укор, ибо дом хорош, а стены его крепче тех, что я застал. Я говорю только, что жить в нём придётся вам.

Я спросил, что он предлагает.

— Ничего. Я не строитель. Я без малого шестнадцать лет был обер-прокурором и не нашёл ни одного соображения, которое годилось бы вам в дело, а теперь слишком стар, чтобы выдумывать их к вечеру. Я прошу вас держать это в уме, когда придёт случай.

— Какой случай?

— Тот, в котором вам захочется кого-нибудь пощадить, а по вашему собственному журналу это выйдет нельзя.

Он взял папку и положил её мне на стол, поближе.

— И вот отчего я не давал считать милости. Ваш манифест есть единственная бумага за весь ваш год, в которой нет ни одного признака, ни одного срока и ни одной проверки. И она единственная, которую прочтут все.

Он помолчал и прибавил единственное, что сказал за весь день коротко.

— Слов о милости там не убавляйте. Их и так меньше, чем в отцовском.

Потом он взял папку, поднялся и простился.

Он уехал в седьмом часу.

Про слова о милости я сверил: их было меньше на две строки, вычеркнутые канцелярией как повтор. Строки я вернул именно поэтому.

На другой день я всё-таки велел узнать, сколько человек стоит за второю статьёй, — велел тихо, через Свешникова, и не объясняя, для чего.

Ответы пришли в неделю, и было их три.

Департамент окладных сборов дал одно число, считая по окладным спискам. Министерство внутренних дел дало другое, считая по губернаторским отчётам, и оно было меньше первого без малого на треть. Третье пришло из Иркутска, куда Свешников написал частным порядком человеку, которого знал по службе, и в нём стояло, что кочевые роды переписаны в последний раз давно, что часть их с той поры откочевала за границу, а часть осела и записана дважды, и что всякое число, какое мне подадут отсюда, будет неверно, и вопрос лишь в том, в какую сторону.

Три ведомства, три числа, и ни одно из них нельзя предъявить.

Сосчитать вторую статью в самом деле было нельзя: считать было некому и нечем.

Вечером Свешников принёс февральскую папку.

В ней лежали: ведомость по восьми уездам за январь, запрос из Москвы о числе шатров на Ходынском поле, докладная о цене керосина, два прошения и расписание.

Расписание я в тот вечер не открыл.

К проекту манифеста я ещё возвращался: вычеркнул одно слово и вставил другое. Оба касались престолонаследия, не милости.

А то, что он сказал про дверь, я не записал никуда, потому что записывать это было некуда: у меня заведены тетради на сроки, на признаки, на людей и на расходы, и тетради на то, чего нельзя проверить, у меня нет.

Кому в этом порядке дано миловать, я не знал тогда и не знаю теперь.

Срок я назначил в июне, глядя в календарь и не глядя в святцы.

Мне нужен был день после зимы и до полевых работ, такой, чтобы школа успела перезимовать, а мужик ещё не ушёл в поле. Первое марта ложилось точно посередине, и я поставил его, не задумавшись ни на минуту, и восемь уездов приняли этот срок как всякий другой.

Что это за день, я вспомнил в феврале, когда мне подали расписание панихид.

Первого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года на набережной Екатерининского канала бомбой убили моего деда. Пятнадцать лет. В два часа пополудни вся семья съезжается в крепость, к гробнице. Приглашения на это не рассылают: съезжаются и всё.

В этом же дне у моей жены свой счёт: её отец умер тринадцатого марта девяносто второго года по своему календарю, что по нашему приходится на первое. Она этого никогда не говорит вслух и в этот день не говорит вовсе почти ничего.

Восемь пакетов из восьми уездов лежали на моём столе с вечера двадцать девятого.

Утром были обычные доклады и небольшой приём, и я не тронул пакеты до них, а после приёма сел и вскрыл все восемь подряд: выезжать надо было в половине второго, и другого времени в этот день не будет.

За окном дул пронзительный ветер со снегом.