Я не спросил: он согласится, а после исполнит так, чтобы никого не задеть.

Проводив его, я открыл памятную книжку на странице с одним именем.

Под именем Хмелёва записал число. Потом две строки, сказанные у двери, — февральскую и декабрьскую, одну под другой. Февральская без декабрьской больше не читалась.

Потом дописал третью, свою. Чтобы помнить, за что заплачено.

Порховский предводитель остался председателем уездного училищного совета.

В четвёртом часу пришла депеша из Москвы.

Сергей Александрович спрашивал, кого я назначаю к испытанию и на какое число. И прибавлял: на Ходынском поле по снегу начали размечать места под буфеты, а утверждения порядка он просит не позже конца января, ибо после разметки распоряжаться будет уже не по чему.

Число он назначал сам.

Числа я ему не назначил.

Я назначил человека.

Третьего января в Москву ушла депеша с одним именем: капитан Шеин, тот самый, что в марте считал шагами расстояние от линии будок до оврага. Ни чина повыше, ни лица посановнее я не послал, и в Москве это поняли сразу.

Первого января вышел манифест о предстоящем короновании. О том, что коронация будет в мае, в Москве говорили с весны и писали в газетах с осени; но говорить и читать в церкви — разные вещи. С первого января срок был напечатан, разослан и прочитан с амвонов, и всякий в империи, кто умел считать до пяти, знал теперь, что в мае будет то, чего не отменишь.

Вопросов я поставил три и поставил их письменно, чтобы после не спорить о том, что было спрошено.

Первый: сколько времени проходит от той минуты, как одна служба перестала делать своё дело, до той, как об этом узнал человек, имеющий власть послать вместо неё другую.

Второй: кто именно этот человек и по какой бумаге он это может.

Третий: что стоит между линией буфетов и оврагом — по плану и по земле.

Третий вопрос я приписал последним: в марте мерил это место сам и помнил его лучше прочего.

Донесение Шеина пришло девятнадцатого января, писанное на поле и в поле оконченное: под последней строкой стояло «Ходынское поле, у лагерной церкви, 17 января, 2 часа пополудни», и почерк к концу делался крупнее, как всегда бывает, когда пишут на морозе и рука деревенеет.

Проба была назначена на пятнадцатое и прошла безукоризненно.

И вот при каких обстоятельствах.

На поле в январе не стоит ничего. Ни буфетов, ни бараков, ни балаганов, ни павильона. Рабочие чертежи буфетов инженер только подписывает — их подпишут двадцать первого числа, — и лес ещё не свезён, и мёрзлую землю под сваи никто не бил.

Есть снег в четверть аршина, есть ямы под ним, есть овраг, который снегом не скроешь, и есть колья с номерами, забитые подрядчиком по шнуру.

По этим кольям и вели пробу.

Оцепление стало по диспозиции в семь сорок пять при назначенных восьми, ещё в темноте. Двести сорок городовых и двадцать два околоточных заняли места по точному расписанию: не «участок такой-то», а «от кола № 41 до канавы, лицом к оврагу, интервал шесть шагов». Пожарная часть выставила бочки, врачебный пункт развернулся за двадцать две минуты.

И войска.

Войска сделали то, ради чего, я думаю, всё это и затевалось: две роты Ростовского полка изобразили народ.

Их вывели за оцепление, построили колонной по восьми, распустили и по свистку пустили к линии кольев. Они прошли назначенное расстояние, разобрали у кольев деревянные бирки, розданные вместо узелков, повернули и вышли в назначенные выходы. На всё ушло девятнадцать минут при расчётных двадцати пяти.

То есть двести человек прошли по чистому снегу к воткнутым палкам и взяли у них щепки.

Шеин записал время по своим часам и приложил табличку. Табличка была хороша.

Ниже таблички стояли четыре строки, ради которых он, думаю, и писал остальное.

«Две роты — не народ. Рота идёт, куда ведено, и стоит, где поставлена. Считать по ней проход толпы нельзя, о чём я имел честь докладывать вашему величеству в марте. Прочее в донесении верно».

Он повторил свои слова, сказанные мне десять месяцев назад, казённым слогом — единственное место в донесении, где он позволил себе нажать.

По первому вопросу ответа в донесении не было вовсе. Шеин писал, что пробы на прекращение работы одной службы не производилось, ибо таковая в порядке не предусмотрена и производить её никто не приказывал.

По второму — писал, что человека такого не нашёл. Полицию наряжает обер-полицмейстер, войска высылает штаб округа по требованию, и требование это подписывает командующий войсками, генерал от артиллерии Костанда, каковой генерал-губернатору не подчинён и в московском порядке не упомянут ни разу.

Это была первая настоящая дыра, и лежала она не в исполнении.

Московский порядок сводил наблюдение за всеми сорока восемью предметами в одно лицо. Между тем безукоризненная военная часть пробы, та самая, что сделала пятнадцатое января образцовым днём, была исполнена службой, которая этому лицу не принадлежит и одолжена ему из любезности. Сергей Александрович не мог приказать двум ротам Ростовского полка выйти на поле. Он мог только попросить, и его попросили уважить, и уважили.

В мае просить придётся о другом.

По третьему вопросу Шеин ответил в двух строках и приложил третью бумагу.

«По плану, утверждённому в марте истекшего года, линия буфетов отнесена от края оврага на шестьдесят сажен. По кольям, забитым подрядчиком в декабре и январе, от края оврага до линии кольев на разных участках от восьми до восемнадцати аршин».

Шестьдесят сажен — это сто восемьдесят аршин.

Я сидел и смотрел на эти два числа, и никакой ошибки в них не было. Аршин — это мой шаг, с малою разницей. Сто восемьдесят шагов по плану. Восемнадцать по земле, а где и восемь.

За этими восемью шагами — край. Овраг там шириною до тридцати сажен, с крутыми отвесными краями, за оврагом канава глубиною в три аршина, а на дне, как приписал Шеин отдельно, старый колодец времён выставки, ничем не засыпанный и прикрытый сверху досками.

Восемь шагов — это когда идущий сзади не видит, что впереди кончилась земля.

Хуже всего было то, что ни на одном из трёх листов никто не солгал.

Я велел подать утверждённый план. Его развернули поверх донесения и прижали по углам чернильницей, ножом для бумаги, коробкой с песком и моими часами. Синяя линия буфетов шла в шестидесяти саженях от края оврага — сто восемьдесят аршин, отмеренные чисто и прямо.

Кроки Шеина на тот же стол не помещались. Свешников придвинул приставной столик и разложил их рядом. На шести точках стояли другие числа: восемь, девять, одиннадцать, четырнадцать, шестнадцать, восемнадцать аршин. Первые цифры Шеин писал ровно. Последние стали крупнее; карандаш на морозе плохо слушался пальцев.

Я снял с папки тесёмку, растянул её вдоль синей линии и перенёс на кроки. Один конец лёг на колья, другой ушёл далеко за край листа.

— Откуда тянули? — спросил я.

Ответ был в приложенной записке артельщика. Плана он в руках не держал. В декабре и январе, по снегу в четверть аршина, ему дали шнур и показали линию. Зима стояла морозная, без оттепелей; снег лёг ровно, и край оврага читался под ним простым понижением.

Линию показал десятник. Он работал на Ходынском поле в восемьдесят третьем году.

На старой схеме я нашёл выставочное здание. В восемьдесят третьем шнур буфетов крепили к его углу. Нынешнее гулянье велено было повторить по прежнему, и десятник повторил то, что помнил руками. О новой линии, отодвинутой в марте, ему не сказали.

На новой схеме здания уже не было. Павильоны восемьдесят второго года выкапывали и увозили в Нижний, к тамошней выставке; вместо угла осталась свежая яма. Десятник принял её край за прежний угол. От этой ямы тянули шнур, поэтому расстояние гуляло на десять аршин. Но пятьдесят четыре сажени пропали раньше — в ту минуту, когда новая синяя черта осталась в конторе, а на поле вышла старая память.