Сведение я умел провести двумя путями. Хмелёва — не умел.

— Вы правы, Константин Петрович, и я это признаю. Говорите третье.

— Третье хуже первых двух. Те касаются одного учителя, а это — всех.

Через полгода или год до него дойдёт прошение священника, который учит в церковной школе: земскому учителю дозволено писать помимо своих, прошу того же. Отказать придётся по Уставу духовных консисторий. А объяснить отказ будет нечем, кроме одного: государев пункт писан на восемь уездов, а не на всю Россию.

— Это не ответ, ваше величество. Это срок.

— Какой срок?

— Тот, через который вам придётся либо распространить пункт на всех, либо отменить его. Ни того ни другого вы не хотите. Выбирать всё равно будете, и выбирать будет не ваше величество, а тот, кто первым пришлёт прошение.

Я спросил, чего он хочет.

Он сказал, что не хочет ничего, а приехал изложить.

Это была та же фраза, с которой он начал в феврале.

То, что я сделал дальше, было не решением, а поступком, и я знал это, когда делал.

Я взял памятную книжку — ту, где четыре контрольные даты и восемь уездов, — и вписал на чистой странице одно имя: Хмелёв, Андрей Ильич, Порховского уезда. Под именем — строку: о всяком перемещении сего учителя докладывать мне лично, с указанием, кто просил и по какой надобности.

Победоносцев следил за пером, не наклоняясь.

— Это подействует, — сказал он. — Из всего, что вы нынче можете сделать, подействует только это.

— Отчего вы говорите это так?

— Оттого, что вы сделали это не по правилу.

Он помолчал.

— Ваше величество, у меня один вопрос, и я задам его однажды. Сколько имён вы удержите?

— Не знаю.

— Двадцать. Может быть, сорок, если завести особую книгу и человека, который её читает. Их в России под сто тысяч, и я не считаю дьячков.

— Я знаю.

— Знаете. — Он единственный раз за весь разговор повёл подбородком. — И вот здесь мы с вами расходимся, и расходимся не в школах.

Он объяснил, в чём.

Всё построенное за год работало без меня: опись составлял уездный инспектор, счёт проверялся второю дорогой, приговор писал сход, которому за него платить. Это, сказал он, устроено хорошо; он двадцать лет ищет для своего ведомства чего-нибудь подобного и не находит.

Но человека такой порядок не удерживает.

Порядок умеет узнать, что учителя перевели. Он не умеет его не перевести.

— Для этого нужен не признак, — сказал Победоносцев, — а лицо, которое отвечает. У меня оно есть, и я знаю, как его зовут в каждой епархии. У вас его нет нигде, и вы заменяете его собою — вот этою книжкой. Вас не хватит.

Тогда я сказал ему про три миллиона.

Смету он знал лучше моего: три миллиона двести семьдесят девять тысяч на церковные школы против прежних ста семидесяти пяти. В минувшем году к тем, кто и прежде осматривал школы, прибавились епархиальные и уездные наблюдатели.

— Суммы я не трогаю, — сказал я. — Она пройдёт, как назначена. Но я ставлю на неё то же условие, что поставил своим восьми уездам, и условий два.

— Слушаю.

— Первое: приговор того, кто платит. Где школа стоит, там общество о ней и постановляет, и копия приговора идёт при отчёте. Второе: та же дорога для учителя.

На первое он ответил сразу.

— Первое возьму. Первое разумно, и я жалею, что не додумался сам: у меня платят попечительство да сельское общество, и скрывать мне в этой части нечего. Внесу в Синод, и Синод определит по всем епархиям, а не по восьми уездам.

— А второе?

— Второго не будет.

Он сказал это без нажима, тем же ровным голосом, каким читал выписки.

— Учитель в моей школе — священник, диакон или псаломщик, а где не они, там девица из епархиального училища, дочь или сестра того же причта. И все они под своим архиереем, потому что и школа при церкви, и содержание из епархиальных сумм. Не по обычаю, ваше величество, а по Уставу, который старше нас обоих. Дать ему дорогу мимо архиерея значит отменить архиерея. Отменять архиерея я не стану и подписывать этого не буду.

— Тогда возьмите деньги без второго условия.

— Нет.

— Отчего?

— Оттого, что года через три вы посмотрите, как расходятся эти три миллиона, и увидите, что во всех прочих ваших делах вторая дорога есть, а здесь её нет. И будете правы. И отнимете деньги — не сразу и не грубо, а тем самым способом, каким вы делаете всё: поставите признак, по которому мы не пройдём, и напишете, что признак для всех один.

Он взял со стола свою выписку и сложил её вдвое.

— Я не начинаю дела, конец которого знаю. И не хочу двадцать лет отвечать вам, отчего у меня не так, как у вас. Мы оба потратим эти двадцать лет, и потратим их не на школы.

— Что же вы предлагаете?

— Я прошу ваше величество уволить меня от должности обер-прокурора Святейшего Синода.

Отговаривать я не стал, и это, надо думать, была единственная вещь, которую я в тот день сделал правильно с первого раза.

Я спросил другое.

— Вы просите оттого, что я неправ, или оттого, что не можете исполнить?

— Второе.

— А первое, Константин Петрович?

— Первое я говорил вам в феврале. Вы не послушали и оказались правы наполовину. Половины довольно, чтобы я не считал вас неправым: вы прибавили России восемь училищ и отняли у неё одно. Прежде отнимать было не у кого.

Я велел подать бумагу и спросил, кого он назовёт преемником.

— Никого.

— Отчего же?

— Оттого, что назвать преемника значит одобрить наперёд всё, что будет сделано после меня моим именем. Я наперёд не одобряю.

— Тогда назову я.

Я назвал Саблера.

Владимиру Карловичу шёл пятьдесят первый год. Девять лет он управлял синодальной канцелярией, с девяносто второго был товарищем Победоносцева. По образованию — юрист, магистр уголовного права.

Победоносцев выслушал имя и не сказал ничего.

Он молчал долго, и я не торопил.

— Владимир Карлович вам всё подпишет, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Тогда вы понимаете, что берёте.

Указ я подписал первого января, и пошёл он Правительствующему сенату вместе с прочими новогодними — в общей пачке, между пожалованиями и назначениями по другим ведомствам. Это было сделано нарочно: чтобы его читали в ряду, а не отдельно.

Формулу я не переменил ни в одном слове против той, какою увольняли и до меня.

Согласно прошению, уволить от должности обер-прокурора Святейшего Синода и члена Комитета министров, с оставлением в должностях члена Государственного совета, статс-секретаря и сенатора.

Два первых слова прочтут прежде всех остальных, и в них всё дело: просил он, а не я.

В Комитет министров его ввёл мой дед, и ввёл лично, не по должности: по обер-прокурорскому званию туда прежде не садились, а кто и сидел, тот сидел как министр по другому своему ведомству. Стало быть, из двух отнятых мест одно было службой, а другое — подарком, который держался пятнадцать лет и кончился в один день.

Три оставленных значили, что он никуда не делся.

Из Государственного совета не уходят. Он будет сидеть там и говорить, когда спросят, а иногда и когда не спросят, — и говорить ему теперь можно то, чего нельзя было говорить обер-прокурору. Обер-прокурор отвечает за ведомство. Член Государственного совета не отвечает ни за что, кроме собственных слов.

У двери он обернулся. Так же, как в феврале.

— Я говорил вам, что года через два все станут считать правильно и никто никого не любить.

— Помню. Записал тогда же, дословно.

— Я ошибся в сроке, — сказал он и вышел.

Вторым указом, той же пачкой, обер-прокурором назначен был Саблер. Второго января он приехал представиться.

В мундире. Говорил ровно двадцать минут. Не возразил ни разу.

Первое условие назвал превосходным. Сказал, что епархиальные советы примут его с радостью.

О втором не сказал ничего.