А потом сказал Обручев.

Николаю Николаевичу Обручеву было шестьдесят пять лет и он всю жизнь занимался единственным делом: считал, чем воюют, а не тем, как воюют. Он говорил сидя, не повышая голоса и глядя в свои листки, и говорил недолго.

Он сказал, что при всяком решении нынешнего дня Россия ни при каких обстоятельствах не должна дать втянуть себя в войну на том берегу.

Воевать пришлось бы за десять тысяч вёрст, против державы с сорока миллионами населения и собственной промышленностью. У японцев всё под рукою; у нас каждое ружьё и каждый патрон идут морем кругом света либо одноколейною дорогою, которая ещё не достроена.

Он назвал, сколько составов в сутки дорога способна пропустить нынче и сколько потребуется. Разница между двумя числами была такова, что за столом перестали переговариваться.

— И это, господа, если мы будем возить одни патроны. А возить придётся людей, лошадей, овёс и уголь.

Витте возразил, что о войне никто и не говорит и что вся суть предприятия в том, чтобы её не было.

— Разумеется, — согласился Обручев. — О войне никогда никто не говорит. Я говорю не о войне, а о том, чем мы её вести будем, ежели она случится не по нашему желанию.

И замолчал, и до конца совещания сам рта больше не раскрыл.

Листки Обручева остались раскрыты. На верхнем стояли два числа: сколько составов дорога пропускает и сколько война потребует. Между ними было пустое место шириной в ладонь.

Я попросил повторить оба. Обручев повторил, не заглядывая в листки. Чихачёв записал первое, задержал перо над вторым и всё-таки записал его рядом, не округляя.

Витте ходил за его спиной. На пустое место между числами он ни разу не посмотрел.

Я знал, чем оно наполнится через десять лет, и не мог предъявить этого знания никому за столом. Сказать «не трогайте» значило бы потребовать веры в мою память. После января такую веру первым делом отнесли бы к врачу.

Я подвинул Чихачёву чистый лист.

— Три условия моего согласия. Пишите каждое отдельно.

Перо скрипнуло.

— Первое: чего именно Россия хочет получить и сколько будет стоить удержать полученное.

Лобанов назвал дорогу через Маньчжурию. Чихачёв записал. Назвал незамерзающую гавань; против неё оставили пустую строку для цены. Потом кто-то произнёс благодарность Китая.

— Не пишите, — сказал я.

Чихачёв промокнул перо, хотя на бумаге ещё ничего не было.

— Благодарность не удерживают войсками и не предъявляют ко взысканию. Её в перечне нет.

На втором листе я велел написать: всё приобретаемое на том берегу приобретается открытым договором с Китаем, за названную плату и после того, как военное ведомство подпишет цену обороны. Ни временной стоянки, которая от времени сделается арендой, ни аренды, которая сделается владением, потому что к ней привыкли.

Витте остановился.

— Это свяжет руки. Случай на Востоке не приходит вместе с готовым расчётом.

— Тогда он уйдёт к тому, кто свой расчёт приготовил раньше.

— И вы его отпустите?

— Если у меня вместо цены будет одно желание — отпущу.

Витте отвернулся к окну. Лобанов придвинул второй лист к себе и прижал пальцем угол.

— Я видел три приобретения по случаю, — сказал он. — Все три брать было почти даром. Оборонять — вдесятеро дороже.

Чихачёв дописал строку до конца.

Третий лист Витте прочёл через его плечо ещё до того, как высохли чернила. Донесение требовалось не о японском правительстве, а о японских газетах, училищах и разговорах в домах: первое через полгода, второе через три года, третье через шесть лет — мне лично, кто бы к тому времени ни занимал нынешние места.

— Что вам даст японская газета, ваше величество?

— Число.

— Какое?

— Через сколько лет они соберутся.

Витте посмотрел на Обручева. Старик уже сложил свои листки и не поднял головы.

Когда прочие уже вставали, Обручев сложил свои листки вчетверо. Я придержал их ладонью.

— Николай Николаевич, эти два числа мне нужны на бумаге.

— Мнение моё в журнале записано, ваше величество.

— Мне не мнение нужно. Мне нужен счёт. Не план войны — счёт. Сколько человек, сколько ружей, сколько патронов на ружьё, сколько пудов овса, сколько дней ходу, сколько составов в сутки и чего из этого у нас нет. Со всеми числами, которые вы нынче назвали, и со всеми, которых вы не назвали.

Старик посмотрел на меня довольно долго.

— Такой бумаги никто никогда не спрашивал.

— Оттого её и нет. Срок — к первому января. Пишите так, будто её станет читать человек, который вам не верит.

Пятого апреля в Симоносеки подписали мир.

Полуостров отходил Японии. Чёрным по белому.

Копия легла ко мне в тот же вечер. Лобанов приписал карандашом: «Как и ожидалось».

Одиннадцатого апреля три посланника явились в Токио.

В один день. Порознь.

Германскую ноту читали вслух. У японских министров, рассказывали после, сделались белые лица. Она оскорбляла отдельно от того, чего требовала.

Наша вышла втрое короче и много суше.

Занятие полуострова угрожает столице Китая. Делает призрачной независимость Кореи. Мешает миру на Дальнем Востоке.

И более ничего. Ни слова о нас самих.

В тот же день пошли телеграммы в Приамурский округ. Мобилизация.

Мобилизацию я разрешил с условием. И велел вписать его в приказ.

Срок.

Не «впредь до особого распоряжения».

После него войска возвращаются в обыкновенное положение сами. Без нового приказа.

Иначе через год мы стояли бы там по привычке. И никто бы не вспомнил, кем это заведено.

Потом наступила тишина.

Двенадцать дней я подписывал бумаги о коронации. Читал полевую опись Ходынского поля. К промоине прибавились две ямы и ров. Всякий вечер спрашивал, нет ли из Токио.

Не было.

Двадцать третьего апреля пришло.

Японское правительство объявило, что от Ляодунского полуострова отказывается и войска с него выведет.

Витте в тот день был у меня и, прочитав, сделал то, чего я от него не видал ни разу: сел без приглашения. Потом встал, извинился и опять сел.

— Ваше величество, — сказал он, — это лучший день русской внешней политики за двадцать лет. Мы взяли материк и не потеряли на этом ни единого солдата.

Мы получили ровно то, чего добивались: Япония отступила, Китай был нам должен, дорога через Маньчжурию по прямой сделалась вопросом переговоров, а не мечтою, и всё это стоило трёх бумаг, поданных в один день.

За всё это мы ничем не заплатили.

Первый доклад, по третьему пункту пришёл в октябре, на пару листов, с выписками из японских газет в переводе и с примечаниями нашего человека при миссии.

Я читал его вечером, один.

Газеты писали о позоре. Не о поражении — поражения не было, войну они выиграли, — а именно о позоре: о том, что взятое кровью отняли трое, пришедшие после того, как всё было кончено. Одна печатала списки того, что было отдано, и печатала их каждую неделю на одном и том же месте. В училищах, писал наш человек, дети учат наизусть дату, и дата эта — не день победы над Китаем, а день, когда пришли три посланника.

В конце донесения стояла фраза, которую наш человек, по всему видно, писал как бытовую подробность, для полноты картины.

Он писал, что у японцев явилось для этих лет речение из четырёх знаков. Переводил он его так: спать на хворосте и лизать жёлчь. Означает оно — терпеть нарочно, чтобы не забыть, и терпеть столько, сколько понадобится. Речение это, писал он, повторяют в газетах, произносят на собраниях и пишут на стенах в училищах.

Я прочёл это дважды и убрал донесение в тетрадь.

Витте, уходя в тот вечер, задержался в дверях.

— Ваше величество, всё, что мы нынче взяли, придётся оплатить. Дорога через Маньчжурию — это заём, и заём большой. Заём дадут в Париже, и дадут не под наши глаза. Через семь дней первое мая, и я привезу вам четыре бумаги. Так вот: чем твёрже к тому дню будет рубль, тем дешевле нам обойдётся всё, что мы нынче выиграли.