— Придумано неплохо, — сказал он. — Только вот что. Ты тянул, и он поехал. А удержать надо было тебе, не ему. Он тебя весит вдвое. Ты его сдвинул, а дальше кто держать будет? Ты?

Мин молчал.

— Придумать можно что хочешь, — сказал Клин. — А держать нечем.

Он выжал тряпку и приложил снова.

— Не расти́ то, чего нет, — сказал он. — Изведёшься.

Он сказал это без укора и без жалости, ровным голосом, каким говорил про руду, и Мин понял, что это не утешение и не насмешка, а такая же вещь, как «половину сыпь».

Он проверял это до самой весны.

Он не поверил на слово — не потому, что не верил Клину, а потому, что верить на слово он не умел. Он проверял по камням, потому что камни не врали.

Считать выходило вот как.

Ему нужно было поднять полную корзину. Он мерил её теми же камнями и получил, что она тянет примерно на два тех, которые он носил, и ещё немного. Значит, ему надо было вырасти вдвое с лишним.

За зиму он прибавил вдвое, но прибавил на лёгком, а на тяжёлом прибавка выходила меньше — он проверил и на тяжёлом тоже, и там за всю зиму получилось шагов на пять. Значит, вдвое считать было нельзя.

Он попробовал считать по-честному и запутался, потому что не хватало чисел. Тогда он стал считать грубо: сколько зим.

Выходило много зим. Выходило столько, что он к концу их будет уже не мальчишкой, а Бык и Лань к тому же концу тоже прибавят, и прибавят больше.

Он пересчитал дважды и получил одно и то же.

Это был первый счёт в его жизни, который сошёлся и который ему не понравился.

К концу апреля он перестал носить камень.

Не бросил в сердцах и не забыл. Просто однажды дошёл до осыпи, посмотрел на свой камень, посчитал в уме ещё раз и не стал его поднимать. Считать то, на что уже знаешь ответ, — переводить время.

Камень так и остался лежать, где лежал, и Мин потом ещё года три, проходя мимо, узнавал его среди прочих.

Работать он не перестал. Он по-прежнему сыпал половинами, таскал наверх, чистил, ходил в кузню и в лавку, и от этого у него понемногу делались руки, но делались они сами, а не оттого, что он их делал.

А свободное время у него теперь освободилось.

Раньше оно всё уходило на камень. Теперь уходить ему было некуда, и он стал сидеть.

Сидеть было где: у ямы, на осыпи, у ручья за осыпью — вода там шла из-под камня, как у нижнего ключа, только меньше и холоднее. Он садился и смотрел, и в этом единственном деле он ничего никому не проигрывал, потому что тут не было ни веса, ни роста, ни того, кто кого держит.

Сначала он сидел понемногу.

Потом стал сидеть дольше.

К лету он сидел у ручья почти каждый вечер.

Ручей был плохой: узкий, мелкий, шагов двадцать от выхода из-под камня до того места, где он уходил в осыпь и терялся. Ни рыбы, ни травы по берегам, одни камни. Зато до него от ямы было сто девяносто шагов, и никто туда не ходил, потому что там нечего было делать.

Мин садился на плоский камень у самой воды и смотрел.

Смотреть было на что. Вода тут вела себя не как в нижнем ключе: гуще всего она была не утром, а в первый час после дождя, и не всякого дождя, а сильного. От слабого не менялось ничего. Он проверил это за май четыре раза и все четыре раза сошлись.

И на этом упёрся.

Он мог сказать, что сегодня гуще, чем вчера. Он не мог сказать, насколько.

Это его мучило. С камнями было понятно: тяжелее — значит меньше шагов, и шаги считаются. С водой считались вёдра. С золой считались вёдра. А тут считать было нечего, потому что не было ни одной вещи, которая бы менялась вместе с этим и которую можно было бы взять в руки.

Он думал об этом всё лето и, думая, работал: отгребал руду, разбирал по излому, носил воду, ходил в кузню. Одно другому не мешало. Руки делали своё, а в голове крутилось одно и то же, и крутилось так долго, что он перестал замечать, что оно крутится.

Он перепробовал многое.

Пробовал считать вдохи: сколько вдохов он может просидеть, глядя, пока не надоест. Выходило по-разному и зависело не от воды, а от того, устал он или нет.

Пробовал класть в воду камешки и смотреть, не изменится ли что-нибудь. Не менялось.

Пробовал по звуку: густая вода как будто шла тише. Он слушал две недели и убедился, что это ему кажется, потому что тише она шла в тихие вечера, а тихие вечера были не всегда густые.

Пробовал считать по себе — по тому, насколько ему хочется сидеть. Тут выходило похоже, и он обрадовался, а потом сообразил, что это как считать длину верёвки самой верёвкой. Хочется ему сидеть, когда густо. Густо, когда хочется сидеть. Он ходил вокруг этого три дня и понял, что ходит по кругу, и разозлился.

К августу он не продвинулся никуда и был этим занят целиком.

Началось в конце августа, в жаркий день после ночного дождя.

Он пришёл к ручью с утра — его отпустили в лавку, а в лавку он сбегал быстро, и остался час лишнего. Вода после дождя шла густая, гуще, чем он видел за всё лето.

Он сел и стал думать про верёвку.

Мысль была такая: раз своим хотением мерить нельзя, надо найти что-нибудь, что меняется само и не спрашивает его. И он стал перебирать, что вокруг менялось само: солнце, тень, вода, ветер, птицы.

И на птицах оно пошло.

Он не мог потом объяснить, что случилось. Ничего не вспыхнуло и никто ничего не сказал. Просто он подумал про птиц — что они садятся у воды не всегда, а когда садятся, то садятся не там, где мельче, — и вдруг увидел, что это тоже про густоту, и что птицы про неё знают, и что птицы, стало быть, тоже мера.

А от птиц пошло дальше.

Он вспомнил, что собака гуще коров. Что мышь пустая и быстрая. Что живая трава не пустая, а сено пустое. Что младшая у тётки прибывала неделями. Что перед криком в избе густо, а после пусто, и что после этого прибывает опять.

И всё это вдруг встало не отдельными кусками, а рядом, и между кусками показались ходы.

Оно прибывает и убывает. Оно прибывает у всего живого. Оно убывает, когда его выпускают. Вода после дождя густая, потому что дождь — это когда прибыло. Сено пустое, потому что трава умерла и всё вышло. Мышь пустая, потому что маленькая, а быстрая потому, что ей мало и надо. Огонь густой, пока разгорается, потому что он тогда берёт, а не отдаёт.

Мин сидел на камне и не двигался.

Внутри у него шло с такой скоростью, с какой у него не шло никогда. Он не искал следующее — следующее приходило само, и каждое подходило к предыдущему, и от того, как они подходили, делалось хорошо. Это было похоже на то, как под руку ложится вещь, которую искал в темноте, только не один раз, а подряд, без остановки.

Ему было восемь лет, и он никогда до этого не был счастлив так, чтобы это можно было заметить.

Дальше он взялся считать.

Он рассудил, что раз всё прибывает и убывает, то это течёт, а раз течёт, то у него есть скорость, и скорость можно взять за меру.

Мерить он стал так. Он выбрал самое медленное, что мог наблюдать, — как трава у ручья поднимается за день, — и назвал это одним. Потом стал прикидывать всё остальное в этих единицах: вода после дождя вышла двенадцать, огонь при розжиге около сорока, а Клин, когда бил камень, — семь.

Он расчертил плоский камень. Чертил острым осколком, и осколок ломался, и он брал новый.

Он разложил по берегу мелкие камешки в ряды: ряд — это вещь, камешек — единица. Ряды получались длинные, и он натаскал камешков со всей осыпи, ползая на четвереньках и выбирая одинаковые.

Он придумал, как считать то, чего не видно, — через то, что видно. Если у огня сорок, а огонь берёт дрова, а дрова были деревом, а дерево росло, — значит в дереве было сложено то, что теперь выходит, и сложено столько-то, и это можно посчитать через то, сколько дерево росло.