Он посидел, глядя на неё, и объяснил.

Сумерки. Он весь день просмотрел на одно и то же, у него глаз устал, как устаёт от долгого счёта. Ночь пройдёт — отойдёт.

Он лёг и заснул быстро.

Второй день он не заметил, как прошёл.

Он сел на кочку до света и разжался, когда солнце стояло уже низко.

Он не ел с вечера. Он вспомнил про еду, когда стал собираться на ночёвку, и вспомнил без всякого сосания под ложечкой: просто подумал, что не ел, и удивился.

Он этому обрадовался.

Он всегда считал помехой то, что тело просит: ест, мёрзнет, устаёт, тянет спать. За девять лет он приучил его к тому, чтобы просило пореже, — и вот, наконец, оно, кажется, перестало вовсе.

Он записал у себя: не отвлекался.

Второй день: сорок девять.

На третье утро с ним случилось мелкое, и он на это мелкое не обратил внимания.

Он сел, приготовился держать — и не смог вспомнить, зачем сюда пришёл.

Не совсем: он помнил, что за зелёным, и помнил про Плешь, и помнил старика. А цепочку, которую он выстроил за одну ночь в апреле, — про то, что из зайца выходит доля, а тут лежит от тысячи, а тысяча это восемь тысяч зайцев, — эту цепочку пришлось собирать заново.

Он её собрал. Она сошлась, как сходилась и раньше, и заняло это минуты три.

Он не подумал, отчего пришлось собирать.

Третий день: пятьдесят два, потом пятьдесят, потом опять пятьдесят два.

Он вёл счёт на доске, той самой, со Столбов, на свободном краю.

К концу третьего дня край кончился.

Он повертел доску, ища, где ещё уместится, и мимоходом посмотрел на тридцать четыре значка на лицевой стороне — те самые, которые он резал мелко и аккуратно, по три-четыре в час, чтобы влезли все.

Его собственные зарубки на обороте были втрое крупнее и шли вкось.

Он посмотрел на это две секунды и стал искать другое место для счёта.

На третий вечер, уже уходя за черту, он остановился и попробовал ещё раз посмотреть на лес.

Он сделал это нарочно, потому что помнил, что в первый вечер вышло плохо, и хотел проверить, отошло ли.

Не отошло.

Сосны стояли одинаковые. Он видел, что живые, и на этом всё кончалось; между молодой и старой не было разницы, между хвоей и сухостоем разница была, но грубая, как в девять лет.

Он постоял и объяснил это второй раз.

Три дня подряд он смотрел на одно — на ровное, тяжёлое, неподвижное. Глаз привык к тяжёлому и перестал различать лёгкое, как ухо после кузни перестаёт слышать шёпот. Пройдёт.

Объяснение было складное, и оно даже было отчасти верное.

Он им удовлетворился и пошёл спать.

А поверить бы ему следовало не объяснению, а тому, что он проверял это уже однажды — в девять лет, зимой под навесом, когда у него от голода отвалилось смотрение и он ходил в лавку и не мог отличить кузнеца от бабы с мешком.

Тогда он вывел из этого правило и был им очень доволен: убыло у тебя — первым отваливается верхнее.

Он это правило помнил.

Он его в те три дня ни разу не вспомнил.

Взял ли он что-нибудь, он сказать не мог.

Вот это было единственное, что его беспокоило, и он об этом честно думал.

С зайцем было понятно: держишь — и часть того, что уходит, поворачивает и не уходит. Он это видел.

Тут он не видел ничего. Лежащее лежало, как лежало, и после часа держания его было ровно столько же — он проверил, приглядевшись к тому же клочку земли.

Он взвесил это и решил, что беспокоиться рано.

Он рассудил так: если бы не шло, число бы не росло. Не может быть, чтобы человек сидел и держал пустоту и от пустоты у него вчетверо прибавлялось. Он девять лет ходил по одному правилу — верить числу, а не тому, что кажется, — и правило это его ни разу не подвело.

Число росло.

Значит, идёт.

Он ушёл на четвёртый день, потому что кончилась еда, и всю дорогу шёл быстро и не устал.

Он не устал, и это его убедило окончательно.

Восемнадцать вёрст он прошёл за день, с волокушей и мешком, и пришёл к темноте, и мог бы идти ещё.

Дома он вымылся, поел и сел на лавку.

Старик посмотрел на него от печи.

— Ну?

— Хорошо сходил, — сказал Мин.

Старик держал в руке пучок и не двигался, и держал долго.

— Ты был на Плеши, — сказал он.

Мин не стал врать второй раз.

— Был.

— Сколько?

— Три дня.

Старик положил пучок, встал и подошёл, и Мин впервые за десять лет увидел, что тот идёт быстро.

Он взял его за подбородок — Мин от неожиданности позволил — и повернул лицо к свету, и смотрел ему в глаза, близко, долго.

Потом отпустил.

— Иди спать, — сказал он.

— Я не устал.

— Знаю, — сказал старик. — Иди спать.

Проснулся он поздно и долго лежал.

Ничего не болело. Он выспался, и выспался хорошо, и вставать не хотелось — не от лени, а оттого, что не было причины.

Он полежал ещё, перебирая, что надо сегодня сделать, и вышло, что надо: обойти круг, поправить, что сбило, наносить воды, взяться за первый корень, пока не пошёл лист.

Всё это было надо, и всё это он делал девять лет, не задумываясь.

Он подумал: успеется.

И это была первая мысль за девять лет, в которой стояло слово «успеется», и он её не заметил.

Первые две недели он объяснял себе всё.

Не хочется работать — ходил восемнадцать вёрст и три ночи спал на земле, всякий бы отдыхал. Не тянет на осыпь — насмотрелся. Не идёт разбор — голова полна тем, что привёз, и не разгребла.

Объяснения были хорошие. Он их сам себе выдавал, проверял и находил складными.

Мера при этом стояла высоко.

Он сел на осыпи на четвёртый день и подержал, и вышло сорок восемь. Дома, на своём месте, в тишине.

Он проверил на другой день — пятьдесят один.

Это его успокоило окончательно и на много недель вперёд. Он вёз с собой одну тревогу — не спадёт ли, — и она не спала. Он привёз с Плеши то, за чем ходил, и оно осталось при нём.

Всё остальное было неважно и должно было пройти.

Старик за эти две недели не сказал ему ни слова про Плешь.

Он стал делать другое.

Он начал будить его по утрам — прежде не будил ни разу за десять лет. Стал ставить еду и стоять рядом, как ставил в двенадцатом году, когда Мин не спал по ночам над лестницей. Стал давать поручения — мелкие, конкретные, по одному: сходи за водой, наколи, перебери вот это.

Мин их выполнял.

Он выполнял их медленно и не до конца — начинал и бросал на середине, и вспоминал через час, и доделывал, — и это тоже объяснял.

Один раз он огрызнулся. Старик велел ему принести воды, а он уже принёс с утра, и вода стояла, и он сказал об этом резко.

Старик молча вышел, вылил обе кадки во двор и вернулся.

— Принеси, — сказал он.

Мин принёс.

Про то, что прошёл месяц, он узнал случайно.

Он сидел у печи, и ему на глаза попалась доска со Столбов, и он взял её посмотреть.

На обороте стояли зарубки с Плеши. Он стал их перечитывать — сорок один, тридцать восемь, сорок четыре, сорок, потом второй день, потом третий, — и по ходу прикинул, когда это было.

Вышло, что двадцать девять дней назад.

Он поднял голову и посмотрел на стену.

Он не поставил ни одного силка.

За девять лет он не пропускал круга дольше чем на четыре дня, и пропускал только когда болел, и в тот единственный раз, когда неделю не мог держать нож. А тут вышел месяц.

Он стал вспоминать, что делал этот месяц, и вспомнил немного: спал, ел, ходил за водой, один раз перебрал корни.

Он посидел с этим.

И вот тут его первый раз тронуло — не оттого, что месяц, а оттого, что, узнав про месяц, он ничего не почувствовал.