Он вспомнил про него сам, и вспомнил с некоторым усилием: он не мерил с мая.

Он сел на осыпи, приготовился и стал держать, и оно рвалось раз за разом — на втором вдохе, на третьем, — и он с пятой попытки взял четыре.

Он проверил на другой день. Пять.

Через неделю — четыре.

У него было четыре в тринадцать лет, в первый год, когда он только начал мерить и ещё не умел.

Он посидел с этим и не нашёл, что сказать. Последнее, что он привёз с Плеши, — единственное, чем он мог утешаться и что казалось прибытком, — оказалось при нём ровно до тех пор, пока он оставался внизу.

Он поднялся немного за лето. Число упало.

Оно с самого начала мерило не то. Просто теперь оно врало в другую сторону, и в этой стороне вранья было не спрятать.

Вытащил его старик, и вытащил не словами.

Он не объяснял и не уговаривал, и, судя по всему, ничего из того, что Мин понял ночью, не понимал сам.

Он просто перестал давать поручения и стал давать работу.

Он посадил его толочь.

Толочь надо было корень — сухой, твёрдый, — и толочь долго, пока не пойдёт в пыль, и потом просеивать через тряпицу, и то, что не прошло, толочь снова. Работа была самая тупая из всех, какие есть у травника, и её всегда делали в дождь, когда нельзя выйти.

Старик поставил перед ним ступку и мешок и сказал:

— Толки.

— Сколько?

— Мешок.

В мешке было на две недели.

Мин толок два месяца.

Первую неделю он бросал каждые полчаса и вставал ходить. Старик молчал и, проходя мимо, придвигал ступку обратно.

Он придвигал её, наверное, раз двадцать за те дни, и всякий раз молча, и ни разу не сказал ни слова про то, что мешок стоит третий день на четверть пустой.

Мин это видел и всё-таки вставал.

А на второй неделе, встав в очередной раз, он вышел во двор и увидел, как старик носит воду.

Тот нёс одну кадку — не две, как носил Мин, а одну, — и нёс её в два приёма, останавливаясь на середине двора и опуская на землю. Потом брался и нёс дальше.

Мин постоял в дверях, посмотрел, как он это делает, и вернулся в избу.

Он сел к ступке и стал толочь.

Он тогда не пошёл помочь — не решил не идти, а просто не пошёл, — и вспомнил про это через полгода, в ноябре, и вспоминал потом всю жизнь.

Вторую неделю стало легче — не потому, что появилось желание, а потому, что руки взялись сами, а руки у него были приучены с девяти лет.

На третьей он поймал себя на том, что считает удары.

Он сидел и толок и считал: сколько на щепоть, сколько на горсть, сколько на то, чтобы прошло через тряпицу с первого раза. Он посчитал и вывел, что если бить чаще, но слабее, то идёт быстрее, а если реже и сильнее — крупнее и приходится толочь второй раз.

Он вывел, при какой силе выходит быстрее всего.

И только додумав это до конца, заметил, что впервые за четыре месяца что-то досчитал.

Он потом, гораздо позже, понял, что старик посадил его толочь не потому, что нужен был толчёный корень.

А тогда не понял и был просто зол.

Смотрение возвращалось всю осень и вернулось не всё.

К августу он опять различал три ступени и радовался этому, как радовался в двенадцать лет.

К октябрю — пять.

На пяти оно и встало.

Он мерил это до самого снега, каждую неделю, и получал пять, иногда шесть в самый хороший день, и никогда семь.

А до Плеши он различал семь и восемь и внутри верхних ловил оттенки, которыми брал траву.

Он это проверил в первый же сбор.

Он вышел на южный склон в сентябре, на восьмой день после вехи, и стал брать — и понял, что берёт вслепую: по восьми признакам, по месту, по часу, как брал в двенадцать лет, — а того волоса разницы, который он ловил с четырнадцати, нет.

Он взял тогда полкорзины и не смог сказать, хорошая она или нет.

Он потом полгода собирал так, как собирал до того, как научился, и ничего не мог с этим сделать.

А главное он увидел в ноябре, и увидел не на себе.

Он вышел утром и посмотрел на старика.

Старик колол щепу — и колол её потому, что кто-то должен был колоть щепу, и всю осень её колол он.

Мин стоял и складывал.

Пять месяцев он лежал, спал и толок. Пять месяцев кто-то носил воду, топил, ходил за корнем, варил, разносил отвар по трём деревням и ездил в Ключи. Пять месяцев кто-то делал работу на двоих.

Старику было восемьдесят пять.

Мин посмотрел на его руки — на то, как он ставит полено и как со второго раза не попадает, — и посчитал, во что тому обошлись эти пять месяцев.

Считать было нечем и незачем. Это было видно.

Он подошёл и взял у него топор.

Старик отдал.

Они постояли, и Мин не знал, что сказать, и сказал самое дурацкое, что можно было сказать:

— Ты был прав.

Старик посмотрел на него.

— Про что?

— Про Плешь. Ты сказал не ходить.

— А, — сказал старик.

Он подумал.

— Ну а как я ещё скажу.

И пошёл в избу, потому что стоять ему было тяжело.

Первое, что он сделал, когда снова смог работать головой, — завёл новую меру.

Он взялся за это в декабре и провозился до февраля, и работа была лучшая за много лет, потому что он наконец знал, чего ищет.

Он рассуждал так.

Вдохи мерили, сколько он держит. Держать низкое легко, высокое трудно — значит по вдохам высоту не узнать никогда, сколько ни меряй. Мера была не кривая, а не про то.

Значит, нужна другая, и мерить она должна не время, а тонкость.

Тут ему помогло то, что он в двенадцать лет от нечего делать разложил под навесом камень, корень и лист.

Мера вышла такая.

Он садился, брался держать — и, пока держит, смотрел на набор. Не считал вдохи, а считал, сколько ступеней различает в это время.

Он расширил для этого набор: к трём старым добавил головню, стоялую воду, свежую воду, сверчка и сухую хвою, и разложил их в один ряд, и научился ставить одинаково.

Дальше было просто. Различаешь три — значит три. Различаешь пять — пять.

Он проверял это всю зиму, каждый день, и мера держалась.

Она держалась в мороз и в оттепель, натощак и после еды, утром и вечером — с поправками, которые он выписал и выучил: голодным на одну меньше, спросонья на одну меньше, после дороги на одну меньше.

Он свёл поправки в правило и стал мерить с ними.

К февралю у него была мера, которая говорила ровно то, что он хотел знать: где я сегодня стою.

Первое, что она сказала, было: пять.

Дальше он полез вверх, и вверх шло медленно и шло.

Февраль: пять. Март: пять, один раз шесть. Апрель: шесть, потом пять, потом опять шесть.

К июню шесть стало обычным.

Он делал для этого всё, что умел, и делал впервые в жизни нарочно — раньше он никогда не занимался собой, он занимался силками и травами, а рос как-то попутно.

Он ел вовремя. Он спал столько, сколько нужно, и мерил, сколько нужно, и вывел, что нужно семь часов, а на шести теряет ступень. Он вернул круг — сперва двадцать петель, потом сорок, потом семьдесят. Он снова считал шаги, и первые недели считал их нарочно, заставляя себя, и месяца через полтора оно пошло само.

Он вёл всему этому счёт и к осени имел таблицу, какой у него не было никогда.

К октябрю он мерил семь.

Он проверил трижды, в разные дни, и получил семь, семь и шесть.

Семь у него было до Плеши.

Он тогда сел вечером и подвёл, и подвёл всё, начиная с апреля позапрошлого года.

Вышло следующее.

Он ошибся не в том, что считал. Он ошибся в том, что считал.

Он взял меру, которая была под рукой, — вдохи, — и мерил ею то, для чего она не годилась, и мерил шесть лет, и ни разу не спросил себя, что она, собственно, показывает. Он поверил ей на Плеши и полез вниз, думая, что лезет вверх.