Она рассказывала потом, что дверь была не заложена, а привалена снегом снаружи, и она её отгребала руками.

Дальше он опять помнил кусками: как его везли на чьей-то волокуше, как тряско, как в избе было невыносимо жарко и он просил открыть.

Отпустило на четвёртый день.

Вдова его выходила, потому что больше было некому. Она поила его отваром, тем самым, который знахарка когда-то давала Клину и от которого Клину не помогло, а Мину помогло, потому что у Мина были лёгкие целые, а болезнь простая.

Он пролежал у неё три недели. Есть у неё по-прежнему было нечего, и всё, что она ему давала, она отнимала у своих, и оба они это понимали и не говорили об этом.

На третьей неделе он встал и пошёл.

Смотрение вернулось в марте, вместе с едой.

Оно вернулось не сразу и вернулось не такое: первые недели он различал две ступени вместо семи, и радовался и этим двум. К апрелю встало почти как было.

Он проверил и убедился, что не потерял.

А кроме этого от зимы у него осталось одно, и заметил он это не тогда, а гораздо позже.

Он перестал бояться, что будет плохо.

Не сделался смелым — смелым он не был и потом. Просто «плохо» перестало быть в его голове чем-то отдельным и особенным, к чему надо готовиться и чего надо избегать. Оно стало вроде погоды: бывает и такое, и в такое надо подкладывать дрова, а не решать, как быть.

Он пять дней пролежал один в промёрзшем сарае и не умер, и после этого шёл сильный дождь, и он под ним промок и не подумал ничего.

Взрослые считали это тупостью. Один раз он услышал, как про него сказали: ему всё равно.

Ему не было всё равно. Он просто перестал считать это за событие.

К апрелю он был жив, весил меньше, чем в девять лет весят, и жить ему было по-прежнему негде.

Вдова его больше взять не могла и сказала это прямо, и он с ней согласился, потому что видел её счёт своими глазами.

Он обошёл Ключи ещё раз, для порядка. Двор Косого, двор кузнеца, ещё три двора.

Нигде.

Он вернулся к яме, сел под навесом, где ещё лежало сено с осени, и стал думать, что делать.

Думать было не о чем, и он это довольно быстро понял.

Тогда он стал думать не о том, что делать, а о том, что он знает. Он знал, что зимовать под навесом второй раз нельзя: первый он прожил случайно, а на случай дважды не считают. Знал, что в Ключах его не возьмут. Знал, что Собачьи Зубы — верная смерть.

И знал, что за оврагом, за дальним ключом, куда ходить нельзя, — про это ему за два года сказали четыре разные вещи, и ни одна не сходилась с остальными.

Он это отметил ещё осенью и с тех пор время от времени доставал и разглядывал, как достают камешек из-за пазухи.

Он разложил их в уме и посмотрел на все четыре разом.

Волки. Трясина. Дурное место. Старик.

За два года он собрал их у восьми или девяти человек, и они не сходились ни в одном месте.

Волки не сходились с землёй: трава у ключа стояла, и нетронутую траву он видел сам, когда мужики вернулись и рассказывали. Волки не сходились и с тем, что не нашли ни крови, ни клока. Трясина не сходилась с тем, что отец ходил туда каждую осень двадцать лет и что никакой трясины Мин за семь лет жизни в Ключах ни от кого не слыхал до того самого дня. Дурное место не сходилось ни с чем, потому что про него никто не мог сказать ничего, кроме того, что оно дурное. А старик не сходился с волками, потому что если старик, то волки при чём.

И ещё одно, что он додумал только этой весной.

Все четыре появились после.

До того дня про овраг не говорили вовсе. Мин перебрал всё, что помнил из своей прежней жизни, — как мать посылала его за чем-нибудь, как отец собирался осенью, как говорили за столом, — и ни разу, ни одного раза, никто не сказал, что за овраг нельзя.

Значит, запрет был не старый. Значит, его сделали.

Мин посидел с этим и не нашёл в этом ни злого умысла, ни обмана. Он видел, как это делалось: тётка сказала «нечего было туда ходить», и всем стало легче, потому что дыру закрыло. Он тогда открыл рот и промолчал. Ему было семь.

Он попробовал испугаться.

Он сделал это нарочно и подошёл к делу как к работе: сел, представил себе овраг, потом лес за оврагом, потом волков, потом трясину. Он представлял подробно и не торопясь и ждал, когда сделается страшно.

Не сделалось.

Он попробовал ещё раз, ближе: представил, как идёт по лесу один и как темнеет. Внутри отозвалось — что-то шевельнулось, неприятное, ровное, — и на этом остановилось.

Он знал это состояние. Так у него было, когда он пробовал заплакать за овином, и когда пробовал испугаться перед старостой, и оба раза выходило одно и то же: отзывалось и не шло.

Он уже не удивлялся. Он просто отметил, что и тут не работает, и пошёл дальше.

А дальше выходило вот что.

Ему сказали: туда нельзя. Он спросил почему — четыре раза у четверых, — и получил четыре ответа, и ни один не сошёлся. Значит, никто не знает. А если никто не знает, то и «нельзя» держится ни на чём.

Он ещё раз всё пересчитал, ища, где ошибся.

Он не нашёл где.

Собирался он два дня, и собирать было почти нечего.

Он взял нож — короткий, тупой, найденный ещё осенью на осыпи и заточенный о камень. Взял огниво, оставшееся от Клина, потому что огниво было единственная вещь во всей яме, которую не забрали. Взял верёвку — две сажени, из старой волокуши, и это было самое ценное.

Взял еды: горсть муки в тряпке и трёх сушёных сусликов, которых он держал с зимы на самый крайний случай. Выходило дня на два, если растянуть.

Из одежды на нём было то, что было.

Он пересчитал это раза четыре и каждый раз получал то же самое, потому что считать было нечего. Ему просто хотелось что-нибудь посчитать перед дорогой.

Он никому не сказал. Говорить было некому: вдова слегла на той неделе, а больше он ни с кем не разговаривал уже месяца три.

Вышел он на рассвете двадцать первого апреля — числа он знал, потому что считал дни от Клиновых похорон.

Он шёл и считал шаги.

Он делал это не по привычке, а нарочно, потому что в семь лет сидел на пороге и не мог сосчитать, сколько до дальнего ключа, а не мог потому, что туда не ходил.

Теперь он туда шёл. Значит, число будет.

От ямы до Ключей он знал — верста. Дальше пошло незнакомое: околица, поле, потом покосы, потом подъём. Он считал по тысячам, загибая палец на каждой, и на шестом пальце сбился, потому что оступился на камне и стал думать про камень.

Он не стал пересчитывать. Он прикинул грубо и получил, что вышло тысяч шесть с половиной или семь.

Овраг он перешёл в полдень.

Это было ничем не примечательное место: широкая промоина с осыпавшимися краями, на дне сухо, на склонах кусты. Он спустился и поднялся и остановился наверху, чтоб отдышаться.

Стоя там, он оглянулся назад.

Отсюда Ключи ещё были видны — крыши и дым, — и никого на дороге не было, и никто за ним не шёл. Он посмотрел на это некоторое время и понял, что и не пойдут.

Дальше он не оборачивался.

Дальний ключ он нашёл к середине дня.

Место оказалось лучше нижнего. Вода шла из-под скалы сильной струёй, не то что дома, и ниже стояла чистая яма в два шага шириной, и вокруг было мелколесье и трава.

Он подошёл к воде, сел на корточки и стал смотреть.

Он смотрел, наверное, час.

Вода была густая — сильно, гуще, чем он видел в Ключах в самый лучший день. Он подержал это в себе, проверил, посмотрел ещё раз и убедился: густая, и очень.

И больше ничего.

Ничего дурного, ничего дурманного, ничего такого, от чего надо уходить. Обыкновенная хорошая вода, лучше той, которую он всю жизнь носил.

Он встал и пошёл вокруг.