Мысль эта ему не понравилась, и он её отложил.

Раз в зиму старик ходил в Кривой Брод.

Ходил он туда один, с санками, и уходил на три дня: день туда, день там, день обратно. Возил он то, что за зиму натолок, и приносил соль, железо, нитку и то, чего в Ключах не держали.

Мин оставался на дворе.

Он к этому привык и первые два раза даже радовался: три дня без чужого дыхания в избе, и можно сидеть на осыпи хоть до темноты, и никто не поставит перед тобой еду и не будет стоять рядом.

Тот раз пришёлся на середину февраля, и старик ушёл в ясное утро, и Мин прикинул по небу, что к его возвращению будет метель, и не ошибся.

Их привезли на второй день, к вечеру.

Он услышал сани издалека — снег был твёрдый, полозья визжали, — и вышел за плетень.

Правил мужик, которого Мин не знал. В санях, в тулупе, лежал парень, и парень был Лань.

Мин узнал его сразу, хотя не видел пять лет. Лань раздался в плечах, стал похож на отца и всё равно был Лань — та же посадка головы, то же выражение, с которым он когда-то орал на коров и потом смотрел, получилось ли.

— Травник где? — сказал мужик.

— В Броду.

— Когда будет?

— Завтра. Если метель не встанет — завтра к вечеру.

Мужик выругался коротко и слез с саней.

— Гляди тогда ты, — сказал он. — Больше некому.

Рука была правая, ниже локтя.

Разрубил он её сам, восемь дней назад, скалывая лёд у колодезного сруба: топор соскользнул с наледи и пошёл вбок. Рана была не глубокая и по первому разу выглядела пустяком; её обмыли, завязали, и Лань три дня ходил и работал.

На четвёртый распухло, и повели к знахарке.

Знахарка взялась и держала его четыре дня. Она делала всё, что делают: промывала, клала своё, поила своим. На шестой день пошёл жар, и она стала ходить к ним сама, утром и вечером.

А на восьмой посмотрела на красные полосы, идущие от раны вверх, и сказала запрягать и везти за овраг.

— Она чего? — спросил Мин.

— Сказала: у меня не берёт, — ответил мужик. — Сказала, у травника трава крепче.

Он сказал это буднично, без всякого умысла, и пошёл распрягать.

Мин остался стоять у саней.

Он потом, много позже, вспоминал эту минуту как самую тихую во всей той истории. Мужик уже отошёл, парень в санях бормотал, шёл снег, и Мин стоял и разбирал услышанное, и оно раскладывалось само.

У знахарки не взяло. Её отправили к травнику, потому что у травника крепче.

А травника нет, и трава на полке — его, Мина, июльская.

Он тогда подумал только, что надо торопиться.

Мин снял повязку и посмотрел.

Он видел такое дважды и оба раза с Гу, и оба раза старик успевал. Он знал, что делать, и знал в подробностях: чем обмывать, чем накладывать, что давать внутрь, как часто, сколько дней, и когда становится поздно.

Он посмотрел на полосы и увидел, что до плеча им идти дня три.

Значит, не поздно.

Он работал всю ночь и весь следующий день.

Он делал всё правильно.

Первое, что он сделал, — поставил воду и не садился, пока не закипело, потому что если сесть, то можно и не встать.

Настой он развёл крепче обычного, вдвое: он рассудил, что восемь дней это восемь дней и слабым тут не возьмёшь. Развёл, остудил до того, чтоб терпела рука, и позвал мужика.

Рану надо было развести.

Он объяснил это мужику коротко: держи за плечи и за локоть, и держи крепко, потому что если дёрнет, я порву больше, чем надо. Мужик посмотрел на него — четырнадцатилетнего, ростом ему по грудь — и ничего не сказал, и взял.

Лань орал.

Он орал не так, как орут дети, а низко и коротко, всхлипывая между, и в середине один раз попросил перестать, и Мин не перестал. Он развёл края деревянной лопаточкой, промыл, вылил, промыл ещё и вылил, и промыл третий раз, потому что после второго вышло ещё.

Пахло от раны сладко.

Этот запах он знал: старик однажды дал ему понюхать и сказал одно слово — «поздно», — и тогда речь шла о старухе, которую привезли на четырнадцатый день, и она умерла.

Здесь запах был слабее. Мин определил его как «есть, но немного», и записал это у себя в голове, и на этом основании решил, что успевает.

Он наложил припарку на распаренном корне.

Дальше пошли часы, и часов было много.

Припарку он менял каждые два часа. Он считал время не по звёздам — было пасмурно, — а по свече и по тому, сколько прогорает, и на всякий случай сверялся с дровами в печи, потому что дрова у него шли ровно.

Между сменами он грел воду, толок, распаривал новую порцию и стирал старые тряпки, потому что чистых на двое суток не хватило бы, а грязными нельзя.

Он вставал ночью и не пропустил ни одной смены.

К утру он трижды выходил во двор и стоял в снегу без шапки, потому что в избе от жара и от запаха начинало плыть в голове, а плыть было нельзя.

Он поил его отваром — тем самым, который у них зимой шёл на двадцать дворов и который считался в Ключах лучшим на весь уезд, — и поил по всем правилам: тёплым, малыми глотками, шесть раз в сутки.

Он мерил полосы.

Он делал это так, как делал всё: провёл угольком чёрточку по коже там, где кончалась краснота, и подписал у себя в голове час. Потом ещё, через четыре часа. Потом ещё.

К утру полосы прошли за первую чёрточку на два пальца.

К полудню — ещё на палец.

Он сменил припарку и стал ждать.

К вечеру он понял, что не берёт.

Он понял это не по полосам, а по лицу: у Ланя оно стало сухое и злое, и глаза бегали, и он говорил не то. Жар держался ровный и высокий и не падал после отвара, хотя после отвара должен был.

Мин сел и стал разбирать.

Он разобрал всё, что мог, и не нашёл ошибки.

Настой был крепкий — он мерил. Корень был свежий, прошлогодний, из хорошего запаса. Отвар он делал сам и делал сотый раз. Сроки — по всем правилам, часы соблюдены, ни одной смены не пропущено.

Он проверил ещё раз, с начала, каждый шаг. Не нашёл.

Тогда он удвоил.

Он стал менять припарку каждый час и поить каждые два, и делал это до утра, и к утру Лань уже не понимал, где он, и звал мать.

Старик приехал к полудню.

Он вошёл, не снимая тулупа, посмотрел на парня, взял его руку, понюхал рану и сказал:

— Три дня.

— Восемь. Восемь от топора, три как пошло.

— Что давал?

Мин сказал. Он сказал всё: чем промывал, что клал, чем поил, сколько раз, в какие часы. Он говорил быстро и точно, ничего не пропуская, и старик слушал, кивая.

— Верно, — сказал он.

Потом пошёл к полкам.

Он снял мешочек, из которого Мин работал всю ночь, развязал, взял горсть и подержал у лица.

Потом высыпал обратно и завязал.

— Не та, — сказал он.

Мин стоял и смотрел, как старик достаёт другой мешочек — с нижней полки, старый, перевязанный серой ниткой, — и как ставит воду.

— Как не та, — сказал Мин.

— Так.

— Это та самая. Я её брал в июле, на южном склоне, на восьмой день после черёмухи. Она не путана ни с чем.

— Она не путана.

— Я её проверил по восьми признакам. Лист, жилки, край, стебель на излом, запах, место, соседство, час. Все восемь.

— Знаю.

— Тогда что?

Старик резал и сыпал и отвечать не собирался. Мин стоял над ним и не отходил, и в конце концов старик поднял голову.

— Ты её смотрел? — сказал он.

— Смотрел. Восемь признаков.

— Нет.

Он сказал это без нажима, просто поправляя, как поправлял высоту петли.

— Ты её считал, — сказал он.

И вернулся к горшку.

Мин отошёл к стене и стоял там, пока в нём укладывалось.

Потом взял из своего мешочка щепоть, растёр в пальцах, понюхал и посмотрел на просвет.