Колуна на месте не было. Мин нашёл его у поленницы, лежащим плашмя, и рядом на снегу — вмятину от колена.

Вода. Тропа к ручью была натоптана и натоптана странно: в одну сторону шире, в другую уже. Он прошёл по ней и понял: туда старик нёс кадку пустой в правой, а обратно тащил её, ставя через каждые десять-двенадцать шагов. Места, где ставил, были видны — круглые вмятины, восемь штук на восемьдесят четыре шага.

Он их сосчитал, потому что не считать не мог.

Отвар. В избе на полке стояли три готовых. Значит, к ним приходили за отваром — приходили, как приходят всегда, и он вставал и делал.

Мин посмотрел на эти три посудины дольше, чем на всё остальное.

Он мог бы не читать двор. Он это понимал, стоя посреди него: можно было войти, перевязать и лечь спать, и назавтра ничего бы не изменилось.

Он прочёл до конца, потому что у него было двенадцать лет привычки читать всё, что оставляет следы, и потому что остановиться на середине он не умел.

И читал он не для того, чтобы узнать. Он всё узнал с первого взгляда, ещё в дверях.

Он читал, чтобы посчитать точно, во что это обошлось.

Он посчитал. Вышло: пять дней, восемь остановок за ходку, четыре ходки в день, пять кучек щепы, три отвара и открывшееся на треть плечо.

Он стоял с этим числом посреди двора и ничего с ним не мог сделать.

Промывали и заново стягивали до полуночи.

Мин работал молча, и старик молчал, и один раз, когда Мин затянул слишком туго, сказал: полегче, — и всё.

Уже под конец, когда всё было сделано и Мин мыл руки, старик сказал:

— Ты за чем ездил-то?

— За железом.

— Привёз?

Мин стоял к нему спиной и не обернулся.

— Нет, — сказал он.

Старик помолчал.

— Ну и ладно, — сказал он.

И заснул.

Мин просидел ту ночь на пороге и разбирал, и разобрал до конца, и разобрал верно.

Он не поехал за железом. Он не поехал и потому, что тянуло, — тянуло-то тянуло, но он в тот раз мог не поехать, и знал, что мог.

Он поехал, потому что хотел.

Он хотел к человеку, который, услышав про частоты, спрашивает, за сколько столбов. Он хотел просидеть ночь, говоря быстро и не объясняя с начала. Он хотел, чтобы кто-то один раз в жизни понял его с половины слова, и он получил это в прошлом году, и весь этот год про это помнил, и вот поехал ещё.

И то самое, второе из трёх, что тянуло на запад, — было это.

Не отклик. Не «просится». Не восьмая десятая.

Просто ему хотелось, и хотелось сильно, и он теперь мог это видеть, а раньше не мог, и, увидев впервые в жизни собственное хотение, принял его за голос.

Он сидел на пороге до света и складывал итог, и итог вышел короткий.

Он проверил трижды. Он проверял правильно, по своему правилу, тем самым способом, каким проверял всё двенадцать лет.

И трижды получил верное показание: тянет на запад.

Оно и вправду тянуло на запад.

Прибор не соврал.

Он опять — второй раз, после вдохов, — прочёл по верному показанию то, чего в нём не было.

К утру он вывел правило и вырезал его себе не на доске, а в голове, и держал потом полтора года.

Этим трём верить нельзя.

Они не врут, и они настоящие, и они показывают то, что показывают. Но что они показывают — он назвать не может, а раз назвать не может, то и отличить одно от другого не может тоже: хотение от отклика, страх от чутья, голод от беды.

Значит, пока не научится читать, — не действовать по ним никогда.

Значит, решать счётом, как решал всю жизнь. Счёт можно проверить. Счёт можно показать другому. Счёт ошибается там, где ошибся ты, и это видно.

Он записал это и успокоился.

Он второй раз в жизни ошибся тем, что рассудил безупречно.

Осенью старик перестал вставать.

Сначала не каждый день, потом через день, потом совсем.

Он не жаловался и не звал. Он лежал и, когда Мин подходил, говорил, что ничего, и один раз, в октябре, попросил вынести его на солнце, и Мин вынес, и он просидел на чурбаке часа два, глядя на гряды.

Работать он в тот день ещё пробовал: взял пучок и подержал.

Мин смотрел на него от навеса и видел все три своих: тяжёлое стояло ровно, быстрое молчало, тихое не шевелилось.

Изнутри не пришло ничего.

Он посмотрел на старика тем, старым, привычным смотрением — тем, которым мерил двенадцать лет и которое одно у него не врало ни разу.

Старик стоял на пятой ступени.

В прошлом году он стоял на седьмой.

Мин сосчитал в тот же вечер, потому что не считать не мог.

Две ступени за год. От седьмой до пятой — год. От пятой до третьей, если пойдёт так же, — ещё год. А ниже третьей человек не живёт: там стоят те, кого он видел умирающими, и стоят они там несколько дней.

Он проверил на том, что помнил. Клин перед смертью читался высоко, потому что горел; но Клин горел, а старик не горел, старик оседал ровно.

Он взял косулю, зайцев, Ланя под ножом — всё, что мерил за двенадцать лет.

Ровное оседание без жара шло вниз с постоянной скоростью.

Значит, считать можно.

Он посчитал и получил: год, может, полтора.

Он сидел с этим числом и понимал, что оно, скорее всего, верное, потому что все его числа выходили верные — все, кроме тех двух, которые он неверно прочёл.

Потом он посмотрел на второе из трёх, на быстрое.

Оно стояло тихо и не шевелилось.

Он подождал немного, глядя на него, — не потому, что чего-то ждал, а просто глядя, — и ничего не пришло, и он лёг спать.

Слёг он в январе, и слёг сразу.

Не так, как оседал весь год, — а за одну ночь: с вечера сидел и перебирал, а к утру не смог повернуться на бок.

Мин делал всё, что умел, и умел он к двадцати одному году много.

Он поил, он парил, он перевязывал, он выносил и обмывал, он готовил по семь раз в сутки и спал урывками у лавки, сидя.

Он вёл счёт.

Жар он мерил ладонью — своей ладонью, приложенной ко лбу и к груди, — и вывел себе шесть ступеней, от «как у меня» до «как у Ланя на третьи сутки», и мерил по шесть раз в день, и записывал.

Он считал, сколько выпито: не по чашкам, а по глоткам, потому что чашка выходила разная. Он считал, сколько съедено, и еда шла ложками, и ложки он тоже считал.

Он считал, сколько раз за ночь тот просыпается, и сколько тратит на то, чтобы повернуться, и во сколько приёмов.

Он завёл под это новую доску, потому что старая была занята.

Он делал это не оттого, что счёт мог помочь. Он делал это оттого, что не делать не мог, и оттого, что если сидеть у лавки шестые сутки и не считать, то остаётся только сидеть у лавки.

За эти дни он выучил, как выглядит человек, который уходит.

Он это и раньше видел — Клина видел два месяца, — но тогда ему было девять лет, и он смотрел, ничего не понимая. Теперь он смотрел, понимая всё, и это было не легче, а хуже, потому что он видел не только то, что видно глазами.

Старик оседал ровно.

Не рывками, не приступами: он опускался, как опускается вода в кадке, из которой берут понемногу и не доливают. Мин мерил его ступенями каждый вечер и получал: пятая, пятая, пятая, четвёртая с половиной, четвёртая.

Четыре дня счёт держался ровно.

На пятый пошёл вниз.

На шестой он понял, что не берёт.

Он понял это по тому же, по чему понимал всегда: жар не падал после отвара, хотя должен был, и падал не тогда, когда следовало, и по числам выходило, что кривая идёт не туда.

Он сел разбирать, и разбирал полдня, и разобрал.

У старика было то же, что у Клина: пыль, лёгкие, годы. Только у Клина это шло три месяца, а тут пошло за неделю, потому что телу было восемьдесят семь и в нём после февраля ничего не осталось.