И вот тогда с ним случилось то, чего он не ждал и к чему был не готов совершенно.

У него защипало в глазах.

Он этому удивился так, что чуть не выронил кусок. Он не плакал двадцать лет — не мог, пробовал, знал про себя, что не умеет, и давно перестал считать это бедой.

А тут защипало от того, что человек напротив, услышав про частоты, кивнул и спросил, за сколько столбов.

Оно не пошло дальше, как не шло никогда.

Он посидел, подождал, пока пройдёт, и оно прошло, и он ничего про это не сказал ни тогда, ни потом.

Под утро Вэй сказал:

— Оставайся.

Мин посмотрел на него.

— У меня тут места хватит, — сказал Вэй. — Работы на двоих на сто лет. Ты меткам счёт ведёшь лучше моего, я вижу. Я плачу, я не бедный.

— У меня старик.

— Старый?

— Восемьдесят шесть.

Вэй помолчал.

— Ну так тем более, — сказал он.

Мин не ответил.

— Ты подумай, — сказал Вэй. — Я тут один. Я тридцать лет один, ко мне копальщики ходят, и всё. — Он повёл рукой на ряды. — Вот это всё я один и разложил, и один буду складывать, пока не помру, и потом это выкинут.

Он сказал это спокойно, и от того, как спокойно он это сказал, было понятно, что он думал об этом много раз.

— Я подумаю, — сказал Мин.

Он сказал это, чтобы не отвечать, и Вэй это понял.

Что он узнал, укладывалось в немногое.

Книжника звали Вэй. Он тридцать лет покупал у копальщиков всё, что с метками, и собрал, по его словам, семьсот с чем-то кусков, и всё это лежало у него в двух сундуках, разобранное и разложенное.

Читать он умел на пятую часть.

— Только числа, — сказал он. — Числа простые. У них десять знаков и десять на десять, как у нас. Слова я не беру, слова у них другие.

Мин попросил показать.

Вэй показал. Он взял с доски пять знаков — ту самую группу, которая стояла первой на каждом столбе, — и сказал:

— Это число.

— Какое?

— Смотря на каком столбе. Они разные.

— Они по порядку идут, — сказал Мин. — Я не проверял, но по расположению должны.

— По порядку, — сказал Вэй. — От первого до сто девятого. Столбы просто пронумерованы, ничего там нет.

Мин кивнул. Он так и думал.

А потом Вэй сказал вторую вещь, и от неё Мин перестал дышать.

— А вот вторые числа интересные, — сказал он. — Ты их не выписал, они не на всех.

— На тех, что в рядах?

— На рядах, да. Одно число на ряд. — Вэй порылся в столе и вытащил обрывок пергамента, весь исписанный. — Я их с четырёх рядов знаю точно, с трёх примерно.

— И что там?

— Они удваиваются.

Мин не пошевелился.

— Как удваиваются?

— Так. Первый ряд — число. Второй — вдвое меньше. Третий — ещё вдвое. — Вэй пожал плечами. — Не знаю зачем. Может, счёт какой хозяйственный. Может, годы. Удваивается — и всё.

— В обе стороны ровно?

— Ровно.

Мин посидел молча.

— А между третьим и четвёртым? — спросил он.

Вэй поднял брови.

— Ты и это заметил?

— Там промежуток шире. И после седьмого.

— Там не вдвое, — сказал Вэй. — Там я вообще не понимаю. Больше, чем вдвое, и не в целое число раз. Я на этом тридцать лет стою и не сдвинулся.

Мин вышел от него на рассвете.

Он шёл по пустой улице, и его трясло, и он не сразу понял отчего.

Он в двенадцать лет сидел на осыпи и угадал двойку.

Он тогда честно сказал себе, что выбрал её не потому, что она верная, а потому, что она простая, и что втрое подходит тоже, и вчетверо подходит, потому что проверять нечем. Он обещал себе проверить и не проверил ни в тот год, ни в следующий, ни за восемь лет.

И вот пришёл человек, который тридцать лет читает мёртвые числа, и сказал: вдвое.

Он проверил себя ещё раз, идя: не подсказал ли он Вэю. Нет. Он про двойку не говорил ни слова. Вэй сказал сам, и сказал, как говорят про надоевшее.

Он шёл и складывал итог, и итог выходил такой.

Лестница ровная, и шаг вдвое, и это теперь не догадка.

В двух местах шаг другой, и там ни он, ни тот, кто тридцать лет сидит на этом, не понимает ничего.

Мера у него теперь верная, и по ней он вернул семь и полезет дальше.

А тот, кто говорит «оно чужое» и «просится», за всю жизнь не выяснил ни одного числа и ни одного знака и не выяснит, потому что нечем.

Он этого последнего не думал такими словами и вообще про старика в ту минуту не думал.

Оно просто легло в общий счёт, как ложится всё.

Домой он шёл четыре дня и всю дорогу был счастлив, и это была последняя долгая радость в той книге.

Старик встретил его во дворе — сидя, на чурбаке, потому что стоя ждать не мог.

— Ну?

— Хорошо сходил, — сказал Мин.

Он сказал это тем же самым тоном, каким сказал два года назад, вернувшись с Плеши.

Старик посмотрел на него внимательно, как посмотрел тогда.

Потом кивнул и не стал вставать.

Первым пропал силок на верхней тропе, и пропал не по-лисьи.

Лиса берёт добычу и оставляет петлю: ей нужен заяц, а не проволока. Тут не было ни зайца, ни петли, ни сторожка. Была вытоптанная земля и обрывок волоса, вбитый в грязь.

Мин обошёл круг и нашёл ещё три таких же.

Он вернулся, взял доску и стал считать.

Считал он три недели и за три недели получил вот что.

Брали не всё подряд, а с трёх кругов из четырёх — с тех, что ближе к Собачьим Зубам. Брали не каждую ночь, а через две-три. Брали только с добычей: пустые петли стояли целые.

Значит, ходит и смотрит.

Значит, ходит по кругу — по его же кругу, потому что круг он ставил по тропам, а тропы одни.

Он поставил в трёх местах мягкую землю и на четвёртую ночь получил след.

След был человечий. Босой, длинный, узкий, и пальцы стояли врастопырку, как не стоят у человека, который ходит в чём-нибудь.

Он снял мерку прутиком и принёс домой.

Старик посмотрел на прут.

Он смотрел довольно долго, потом отложил работу — за последний год он не откладывал работу ни разу — и сказал:

— Снимай круг.

— Весь?

— Весь. Сегодня.

Мин снял в тот день сорок петель и не успел снять остальные.

Он вернулся затемно и стал спрашивать, и старик в тот вечер говорил больше, чем за предыдущие два года.

— Их в Зубах трое или четверо, — сказал он. — Может, пятеро. Сидят наверху и вниз обычно не ходят.

— Кто «они»?

— Голодные.

Слово Мин слышал раза три за двенадцать лет и всегда мимоходом, как слышат про волков.

— Люди?

— Были.

Старик пожевал губами.

— Были ученики, — сказал он. — Где-то у кого-то. Дошли до места, где надо было выдержать, и не выдержали, и уцепились за то, что было. Кто за что. Эти — за жратву.

— Они едят людей?

— Не так. — Старик поморщился, ища. — Едят-то они и мясо. Но им не мясо надо.

Мин ждал.

— Им надо, чтоб ты боялся, — сказал старик.

Мин помолчал и спросил про другое.

— Ты сказал: не выдержали. Чего не выдержали?

Старик долго не отвечал.

— Есть место, — сказал он наконец. — Не место. Ну… доходишь до чего-то, и надо держать.

Мин поставил чашку.

Слово было его. Он его подобрал в девятнадцать лет, сидя на осыпи с мёртвым зайцем в руках, перебрав десяток других и не найдя лучше. Он сказал его тогда вслух один раз, чтобы проверить, как звучит, и звучало по-дурацки.

Он никогда не говорил его при старике.

— Держать что? — спросил он.

— Не знаю. — Старик пожал плечами и поморщился от того, что плечо болело. — Я туда не ходил.

— А кто говорил?

— Говорили.

Он помолчал и добавил, глядя в стену: