Оставалась доля, которую он не мог ни объяснить, ни срезать, и она держалась все четыре года, и он всё это время был уверен, что доберётся до неё в следующем.

А в ту зиму, стоя во дворе после того, как увезли Ланя, он сделал ещё одну вещь, и вот про неё он потом вспоминал чаще всего.

Он пошёл к полкам и достал свой июльский мешочек — тот самый.

Он высыпал горсть на ладонь и посмотрел на неё тем смотрением, долго, как умел.

Жиже. Он и теперь это видел ясно.

Потом он положил траву обратно, завязал мешочек и поставил на место.

Он не выбросил его. В нём оставалось на полторы зимы, и трава была не порченая и не вредная, а просто слабая, и выбросить её значило зимой остаться без ничего.

Он ею потом и работал. Всю зиму, на двадцать дворов.

Он каждый раз, отсыпая, смотрел и видел, что жиже.

Он ни разу никому этого не сказал.

Весну после Ланя он прожил скверно.

Не от горя. Горе у него, как всегда, отозвалось глухо, село под рёбрами и там осталось, и наружу из него не пошло ничего.

Скверно было от другого: у него в голове лежала незакрытая задача, и она не давала спать.

Он к тому времени умел различать в себе эти две вещи и различал их точно. Горе лежало и не двигалось. Задача крутилась.

Отложенного у него набралось много.

Он однажды в апреле сел и перечислил всё, до чего не дошёл, и получилось одиннадцать штук.

Куда девается то, что выходит из зайца, когда он умирает.

Три ступени, на которые съехал Лань под ножом, и вернулись они или нет.

Пустое место между живым и мышью, куда он за три года так ничего и не поставил.

Зелёное, про которое старик сказал только, что оно из тебя выходит.

Почему вдохов после своей работы больше, а после дров столько же.

Почему густо бывает разных сортов — это лежало с восьми лет.

И ещё пять, помельче.

Он посмотрел на этот список и заметил, что почти все они про одно: про то, как одно делается другим.

Он это отметил и не понял, что делать дальше.

А в мае он сварил отвар.

Он варил его тысячу раз. Он варил его с девяти лет и уже давно варил лучше старика — ровнее держал огонь и точнее ловил, когда снимать.

В тот вечер он снял горшок, отставил и сел ждать, пока остынет.

И от нечего делать посмотрел на него.

Отвар стоял на ступень выше травы.

Мин сидел и смотрел на горшок, и в первую минуту решил, что ошибся, потому что этого не могло быть: трава была та же самая, вода была вода, а больше он ничего не клал.

Он проверил.

Он взял щепоть сухой травы из того же мешочка и положил рядом с горшком, и посмотрел на обе.

Трава стояла где стояла. Отвар — выше.

Он взял ковш чистой воды и поставил третьим. Вода стояла низко, ниже травы.

Значит, из низкого и низкого вышло высокое.

Он просидел над этими тремя посудинами до темноты, проверяя снова и снова, и к темноте убедился, что не ошибается, и что разница не маленькая, а ровно в одну ступень — ту самую, которую он вымерил три года назад и с тех пор знал на ощупь.

Он проверил на другом, потому что одного случая мало.

Настой на холодной воде — тот, что делают сутки, не грея. Тоже выше. Немного меньше, чем варёный, но выше.

Рассол, которым старик солил на зиму. Выше.

Он вспомнил, что в Ключах гнали брагу, и пожалел, что не может проверить, и записал.

Потом взял хлеб. Мука стояла на одном; тесто, поднявшееся за ночь, — выше муки. Печёный хлеб — ещё выше.

Он ходил по двору с куском хлеба в руке и хохотал, и старик из-под навеса посмотрел на него и ничего не сказал.

Хлеб. Отвар. Рассол. Уголь.

Работа поднимает вещество на ступень.

Не всякая: он тут же проверил, что от толчения ничего не меняется, и от резки, и от сушки. Сушёная трава стояла там же, где сырая, только суше. А варка, брожение, соление и горение — поднимали.

Он не смог сказать, чем эти четыре похожи. Он записал их вместе и назвал про себя переделом, потому что слово было под рукой: так в Ключах говорили про руду.

И вот тут его понесло.

Он потом восстанавливал, с чего началось, и всякий раз получалось, что с хлеба. Он стоял с куском в руке и подумал: а если съесть?

Хлеб стоит на одном. Мин съест его и будет стоять там, где стоял, — то есть много, много выше хлеба. Он себя не видел, но зайца видел, а заяц ел траву, а трава стояла внизу.

Значит, человек тоже поднимает.

Значит, человек — котёл.

Он сел там, где стоял, посреди двора, и больше в тот вечер не вставал.

Дальше пошло само, и пошло с той скоростью, с какой у него шло однажды в жизни, на ручье, когда ему было восемь.

Только на ручье было пусто, а тут не было пусто.

Если человек котёл, то в него входит низкое, а выходит высокое, и разница где-то остаётся. Он вспомнил, как считал в тринадцать вдохи и получил, что голодным выходит меньше. Сошлось: не ел — нечего перегонять — меньше держишь.

Если варка поднимает на ступень, а человек стоит на семь-восемь выше хлеба, то в нём не одна варка, а много, одна за другой. Значит, внутри лестница, и по ней гонят.

Он проверил это на том, что помнил, и сошлось везде.

Он вспомнил уголь: горение поднимает, а зола падает ниже дерева. Значит, при подъёме что-то и опускается. Не может быть, чтоб всё шло вверх, — иначе откуда бы бралось.

Значит, у человека тоже есть зола.

И тут он остановился, потому что у него в списке лежало зелёное, про которое старик сказал одно: оно из тебя выходит.

Он не спал ту ночь и весь следующий день не заметил.

Он вышел на круг по силкам — руки сделали всё сами, он потом не помнил, ходил ли, но силки стояли переставленные и правильно, — и всю дорогу шло.

Он сложил вот что.

Зола у человека — то, что из него выходит. Не то, что выходит телом; телом выходит красное и оранжевое, и это он и так знал. А то, что выходит, когда человек кричит.

Он вспомнил тёткину избу и то, как считал там дни в семь лет. Набиралось, потом кричали, потом делалось пусто, потом набиралось снова. Он тогда назвал это словом «сливают» и с тех пор к нему не возвращался.

Теперь оно встало на место.

Они не просто так сливают. Они сливают золу. То, что осталось после того, как в них что-то поднялось.

Он проверил на себе, насколько мог, и получил, что у него это тоже есть. Он не кричал никогда — но когда его в семь лет держали головой в сугробе, и когда он держал Ланю руку под ножом, и когда стоял над черепками разбитого горшка, — внутри делалось тяжело и вниз, и это было то самое.

Только у него оно не выходило.

Он вспомнил, как в семь лет вывел: если у них сливается, а у меня нет, значит у меня набирается.

Он тогда не знал, что это значит, и отложил.

На вторые сутки он стал считать, сколько.

Он взял свой набор — камень, мёртвое, живое — и стал прикидывать по ступеням: сколько в человека входит хлебом за день и сколько остаётся в человеке, если считать по вдохам, которые он умеет мерить.

Считать было почти нечем, и он это понимал, и всё равно считал.

Выходили числа, которых не могло быть.

Если каждая ступень вдвое, а от хлеба до него семь ступеней, то человек за день перегоняет столько, что если бы это где-то оставалось, то через год он стоял бы на самом верху лестницы и выше.

А он не стоял.

Значит, почти всё уходит.

Он сидел с этим на осыпи — уже вечерело вторые сутки — и понимал, что подошёл к чему-то большому и что ещё немного.

Куда уходит.