Взял он с шестидесяти.

Остальные девять сотен ушли в землю.

Слово он подобрал в августе.

Он искал его долго, потому что называть надо было, а никакого подходящего в языке не нашлось: «смотреть» не годилось — смотреть он умел и раньше; «помнить себя» было длинно и не про то; «ловить» врало, потому что он ничего не ловил, а только не отпускал.

В конце концов он назвал это самым простым, что было под рукой.

Держать.

Он выбрал это слово потому, что оно было точное: усилие было ровно такое, как когда держишь на весу тяжёлое. Не хватать, не тянуть, не давить — держать, пока хватает.

Он сказал его вслух один раз, на осыпи, чтоб проверить, как звучит.

Звучало по-дурацки.

Он всё равно оставил.

К концу того лета он сел и разобрал свой список.

Он завёл его в апреле, после Ланя, и было в нём одиннадцать штук.

Куда девается то, что выходит из зверя, — вниз, в землю. Закрыто.

Три ступени Ланя — при беде уходит часть и возвращается, при смерти уходит всё. Закрыто.

Зелёное, которое из тебя выходит, — зола человека, и её сливают криком. Закрыто.

Пустое место между живым и мышью — он его заполнил за те два года наполовину, поставив туда птицу и рыбу, и остаток списал на то, что доберёт.

Почему после своей работы вдохов больше — потому что работа поднимает, а он и есть котёл. Закрыто.

Что густо бывает разных сортов — тут он остановился и подумал, и решил, что это было детское, восьмилетнее, и что сортов никаких нет, а есть одна лестница, просто внизу вещи, а вверху люди. Вычеркнул.

Он прошёл весь список и вычеркнул девять из одиннадцати.

Осталось два, и оба были такие, что он не мог их даже толком назвать: восьмая десятая у травы и то, отчего он сам себя не видит.

Про первое он знал, что доберёт колышками — осталось года три.

Про второе решил, что это просто нельзя, как нельзя увидеть собственный затылок.

Он сидел на осыпи в конце августа, ему было девятнадцать, и он подводил.

Он знал лестницу и знал, что она ровная и что шаг вдвое. Он знал, что работа поднимает. Он знал, что человек котёл и что почти всё из него уходит. Он знал, куда оно уходит. Он знал, что кричат, чтоб слить. Он знал, что можно не отдать, если держать, и умел держать до семи вдохов.

Он проверил всё это по многу раз, числами, и всё сходилось.

Он поискал, где не сходится.

Не нашёл.

Внизу, у избы, старик колол щепу на растопку и делал это плохо, потому что руки уже не те. Мин посмотрел на него сверху и подумал без всякого зла, что старик за пятьдесят лет не узнал и десятой доли того, что сам он узнал за десять.

Потом подумал, что это, наверное, нехорошая мысль.

Потом посчитал и решил, что мысль верная, а хорошая она или нет — дело десятое.

Он ещё немного посидел и пошёл вниз, помогать со щепой.

Вторая часть кончилась. Вы прочли двести пятьдесят тысяч знаков. Если лайк ещё не поставили — поставьте сейчас.

В Брод они пошли вдвоём, потому что один старик уже не дошёл бы.

Он и сам это знал. Он собирался, как собирался тридцать лет подряд, — увязал, перекладывал, пересчитывал мешочки, — а потом сел на лавку и сказал в сторону:

— Ты со мной пойдёшь.

Мин не стал спрашивать зачем. За последний год старик дважды падал на ровном месте и один раз не смог подняться сам.

Ему было девятнадцать, и в Ключах он не был десять лет.

Вышли до света, санки тянул Мин.

Дорога шла низом, через овраг, мимо дальнего ключа. Он прошёл это место, не сбавив шага, и понял, что не сбавил, только шагов через двести.

Он тогда остановился, постоял и вернулся. Не потому, что хотел, а потому, что не сходилось: место, из-за которого он ушёл из деревни, он миновал, не заметив.

Вода шла как всегда, густая и сильная. Склон был склон.

Он посмотрел на него тем смотрением — привычно, как смотрят на знакомую вещь, — и увидел то же, что видел в девять лет.

Ничего.

Он сообразил вдруг, что за десять лет ни разу сюда не приходил, хотя от двора было полдня ходу и он проходил мимо десятки раз. Не запрещал себе и не решал не ходить. Просто не приходил.

Он не смог понять, что это значит, и пошёл догонять старика.

По дороге он поднял камень.

Осыпь у Клиновой ямы лежала на пути, и он узнал её издалека, и узнал в ней свой камень — тот самый, серый, обкатанный, с плоским боком, который он носил всю зиму в девять лет и который бросил в апреле, посчитав, что не догонит.

Камень лежал, где лежал. За десять лет его никто не тронул.

Мин поднял его.

Камень был лёгкий.

Не «полегче, чем помнилось» — просто лёгкий, как бывает лёгок камень, который берёшь одной рукой и не думаешь об этом. Он прошёл с ним по осыпи двадцать шагов, потом ещё двадцать, потом бросил считать и просто нёс, и нёс без всякого труда, и ему стало смешно.

А потом он посчитал и перестал смеяться.

Он не выиграл. Он вырос.

Ровно то же самое, что случилось тогда с Ланем: Лань не носил камней и всё равно поднимал корзину, потому что рос. Мин носил камень три месяца через силу и не догнал. А потом просто прожил десять лет, и камень стал лёгким сам.

Он поставил камень обратно и пошёл дальше.

И только версты через две додумал до конца, и это оказалось важнее.

Он не стал сильным. Он и сейчас не поднял бы того, что поднимает Бык, если Бык жив. Он девятнадцати лет, ростом невелик и в плечах узок, и любой мужик в Ключах взял бы его одной рукой.

Просто тело перестало быть тем, что мешает.

Оно теперь ходило двадцать вёрст и не жаловалось, тащило волокушу, сутки не ело и работало, не спало ночь и наутро годилось. Не потому, что он его строил, — он его не строил ни дня, — а потому, что девять лет обходил круги в любую погоду и таскал всё, что попадалось.

Он получил в итоге не силу. Он получил тело, которое не надо уговаривать.

Через Ключи прошли к полудню.

Деревня была меньше, чем он помнил, и это было первое, что он отметил: не «изменилась», а именно меньше. Он помнил её большой, потому что был мал.

Дворов стало на три меньше. Кузни не было вовсе — на её месте стояла жердяная городьба и паслись козы.

Их никто не окликнул.

Мин шёл рядом с санками и смотрел по сторонам и понимал, что его не узнают, и это было ровно то, чего он ожидал. Ушёл девятилетний мальчишка, идёт взрослый; кто станет складывать.

У колодца стояли две бабы и посмотрели на них, как смотрят на прохожих.

У третьего двора он узнал тёткин плетень, и во дворе кто-то ходил, и он не стал смотреть, кто.

Знахарка окликнула их у выхода.

Она сидела на завалинке, вынесенная на солнце, и была так стара, что Мин сперва решил, что она спит. Она была старее старика Гу, и намного.

— Гу, — сказала она.

Старик остановился и подошёл, и они поговорили — коротко, про то, что у неё вышел один отвар и она просит привезти из Брода. Мин стоял с санками в трёх шагах.

Потом знахарка посмотрела на него.

Она смотрела долго. Мин выдержал, потому что ему было девятнадцать и потому что он давно уже не отводил глаз ни от кого.

— Это чей? — спросила она.

— При мне живёт, — сказал Гу.

— Я не про то. — Она не отвела глаз. — Это чей, я спрашиваю.

Гу помолчал.

— Мэй сын, — сказал он. — С Тяшанем которые.

Знахарка кивнула медленно, будто складывала что-то давно отложенное.

— Который про доли говорил, — сказала она.

— Он.

Она смотрела на Мина ещё немного и сказала:

— Ты выше стал.