Тогда Мин решил стать сильнее.

Он взялся за это как за всё остальное, то есть с числами, и первое, что он сделал, — измерил, где стоит.

Мерил камнями. У осыпи камни лежали всякие, и он выбрал десяток похожих, обкатанных, и разложил по весу, прикидывая на руку. Самый лёгкий он мог поднять и пронести сколько угодно. Самый тяжёлый — не мог оторвать от земли.

Между ними нашёлся такой, который он мог поднять и пронести шагов двадцать, а на двадцать втором ронял.

Этот камень он и взял в дело.

Правило он придумал себе простое: каждый день носить этот камень от осыпи до ямы и обратно, и считать шаги, и каждый раз стараться, чтобы вышло на шаг дальше. Он рассудил, что если прибавлять по шагу в день, то за год выйдет триста шагов, а триста шагов — это уже далеко.

Так не вышло.

Во-первых, по шагу в день не прибавлялось. Прибавлялось рывками: неделю ничего, потом сразу три шага, потом опять неделю ничего, а иногда и назад. Во-вторых, назад откатывало от голода: в те дни, когда каши было меньше, он проходил меньше, и никакое старание этого не меняло. В-третьих, он несколько раз надорвался — не сильно, но так, что три дня не мог носить вовсе, и приходилось начинать не с того места, где бросил.

И всё-таки к концу зимы он нёс этот камень пятьдесят четыре шага.

Двадцать один в начале, пятьдесят четыре к весне. Он проверил трижды, в разные дни, чтобы не вышло случайно. Пятьдесят четыре.

Это было больше чем вдвое, и Мин впервые за много месяцев был доволен собой так, что не мог заснуть.

А весной он увидел, как Лань поднимает корзину.

Лань пришёл с отцом на осыпь за камнем для печи. Он был Мину ровесник — они вместе стояли на смотринах, — и всю зиму он ничего не носил, не считал шагов и не выбирал себе камня. Он ел, спал и гонял скотину.

Он подошёл к корзине, взялся и поднял.

Не легко: он крякнул, и его повело вбок, и он поставил её через восемь шагов. Но он её поднял, а Мин её не поднимал ни разу за всю зиму, ни полную, ни на треть полную, ни разу.

Мин стоял и смотрел, и в голове у него шёл счёт.

Он честно проделал всю зиму то, чего Лань не делал вовсе. Он прибавил больше чем вдвое. А Лань, ничего не прибавляя, был всё равно впереди — и был впереди с самого начала, и остался впереди ровно настолько же.

Значит, Лань тоже прибавил.

Он прибавил просто оттого, что рос. Он прибавил, ничего для этого не делая, и прибавил столько же или больше, потому что расти ему было с чего.

Мин прикинул, как это выглядит на его камнях. Выходило, что он всю зиму бежал, а расстояние между ними не сократилось; и что если так пойдёт дальше, то он будет бежать и дальше, и оно так и не сократится, потому что бегут оба.

Он сел на осыпь и досидел до темноты.

Дети в ту зиму до него добрались.

Раньше он был при тётке, в деревне, среди людей, а теперь ходил один: от Клиновой ямы до Ключей была верста, и на этой версте он бывал через день, потому что за мукой и в кузню посылали его.

Начали не с драки. Начали с бросания снегом, и это было нормально, и он бросал в ответ, и первые разы даже было весело.

Потом стало не снегом.

Бык был старше на четыре года и вырос за зиму сильно. С ним ходило человек пять — Быков брат, ещё двое с дальнего конца и мальчишка, которого Мин не знал. Они не были злодеями и не собирались его убивать. Они ловили его на дороге, отбирали то, что он нёс, вываливали в снег и смотрели, как он собирает.

Один раз отобрали муку и высыпали. Мин собрал сколько сумел, вместе со снегом, и принёс, и Клин посмотрел на мешок, посмотрел на Мина и ничего не сказал, а вечером каша была жидкая.

В другой раз держали его головой в сугробе, считая вслух до двадцати. Досчитали и отпустили. Ничего страшного не случилось: он откашлялся и пошёл дальше, и они пошли в другую сторону, довольные.

Мин заметил, что до этого они были скучные и слонялись без дела, а после делались громкие и весёлые.

Он посмотрел внимательнее и увидел то же, что видел зимой в тёткиной избе. Пока они стояли и ждали на дороге, вокруг них было густо. Пока держали его в снегу — гуще. А когда отпускали и уходили, за ними оставалось пусто, и в этой пустоте они хохотали и толкались.

Набралось и слили.

Только сливали теперь в него.

Тогда он попробовал не попадаться, и это было разумнее драки.

Задача выглядела считаемой: они ловили его на дороге, значит надо было выбирать, когда и где идти. Он две недели смотрел и выяснил, что стоят они после полудня, у поворота за кузней, потому что там сходятся все три тропы и там же затишье от ветра.

Он стал ходить рано, до света.

Четыре дня это работало прекрасно. Он выходил затемно, доходил до лавки к открытию и возвращался, когда они ещё не проснулись. На пятый день Быков брат увидел его на обратном пути и запомнил.

Тогда Мин стал ходить в самую темень, ещё раньше.

Это работало три дня.

Тогда он пошёл в обход — низом, через овраг, где было длиннее на четыреста шагов и мокро. Это работало неделю, и была она хорошая: он даже стал ходить с запасом времени и сидел у ручья.

На восьмой день они ждали его в овраге.

Он стоял по колено в снегу и смотрел на них, и в голове у него укладывалось то, о чём он потом думал ещё долго.

Камень не подстраивается. Он лежит, сколько бы раз ты к нему ни пришёл, и весит одно и то же, и если ты выучил, как его брать, то он не станет от этого браться иначе.

А эти подстраивались.

Каждый раз, когда он находил ход, они его находили тоже — не сразу, через день или через неделю, но находили. И выходило, что чем лучше он считает, тем скорее они переучиваются, потому что считает он на них, а они на него.

Хуже всего было, что они это делали не думая. Никто из них не сидел и не высчитывал, во сколько он выходит. Они просто ходили где ходили, и рано или поздно натыкались, и запоминали.

Ему пришлось бы перебирать. Им — нет.

Драку он подготовил.

Он рассудил так: силой не выйдет, значит надо иначе. Он две недели смотрел, как Бык дерётся с другими, и высмотрел три вещи.

Первое: Бык всегда начинал с толчка в грудь двумя руками, и толкал сильно, но открывался при этом весь.

Второе: он не любил, когда его хватали за одежду, и злился, и от злости бил хуже.

Третье: у осыпи под снегом лежали камни, и там нельзя было устоять, если тебя тянут в сторону, а не назад.

План был такой: подпустить, поймать за рукав на толчке, потянуть вбок к осыпи и уронить. Дальше Мин не планировал, потому что дальше не знал.

Он выбрал день и место и пошёл через осыпь нарочно.

Первые две части вышли.

Бык подошёл и толкнул в грудь двумя руками, как всегда. Мин успел поймать рукав — обеими руками, крепко — и рванул вбок, и Бык действительно поехал и почти сел.

А дальше не вышло ничего.

Бык, уже падая, повернул руку и сбросил его с себя одним движением, не глядя, как сбрасывают репей. Мин отлетел спиной на камни, и в спине что-то громко хрустнуло, и он на несколько мгновений перестал дышать.

Бык встал, отряхнулся и разозлился по-настоящему, потому что чуть не упал при своих.

Били его в тот раз долго и всерьёз.

Ничего не сломали, но правое ухо неделю было толстое, и он потом полмесяца не мог поворачивать голову влево до конца.

Домой он дошёл сам.

Клин осмотрел его молча и сходил за водой.

Он не спросил, кто. В Ключах это и так знали все, и вмешиваться в такие вещи было не принято, а Клин был не тот человек, который стал бы ходить и разбираться.

Он смочил тряпку, приложил Мину к уху и держал, потому что Мин держать не мог.

Потом сказал:

— Ты его вбок тянул?

Мин посмотрел на него.

— Видел?

— Нет. По следам.

Клин помолчал.