Гори в аду гребаная вечеринка, где впервые столкнулась с этим исчадием.

Качаюсь на стуле в аудитории, уставившись в одну точку.

Спину прожигает. Спину, плечи, затылок. Он смотрит. Сволочуга.

— Авдеева, отвечайте, — дергает Вонсович. — Что есть чувственное познание? Вы, как староста, просто обязаны блеснуть знаниями. Отличается ли оно от истины? Ну-с, я Вам заранее рукоплещу.

День позора активирован.

Товарки Илоны ехидно посмеиваются, видя мою заминку. Судорожно пытаюсь выйти из ситуации, отодвигаю тетрадь и вспоминаю лекцию. Я забыла о ней. Отдала предпочтение фотографии. С недавнего времени все с головы пылесосом выдувает.

Вонсович хмурит брови, потому как я одна из немногих, что понимает ее предмет, а сегодня фиаско. Больное место у преподши теория Платона. Это ее диссер и весьма блестящий. А я ноль. Зеро.

— Элоиза Степановна, я не готова.

— В смысле? Как, черт побери, Вы не готовы? — складывает руки на животе. — Чем заняты были?

— Так вышло.

— Буду ставить вопрос об успеваемости старосты в деканате, — пристукивает ручкой по столу. — Садитесь.

Кошмар заканчивается. Еле досидев на месте, иду переодеваться в одежду попроще. Быстро помою и в актовый нужно сгонять. Собираемся активом для праздника осени. С основной работой справляюсь быстро, девчонки помогают. А вот когда держу путь к раздевалкам, становится тревожно.

Приоткрыв дверь, с облегчением понимаю, что там никого. Включаю реактив, молниеносно натираю пол и убираю мусор. Шкаф Айдарова открыт. Кучей свалена одежда.

Захлопываю с размаху, чертова дверка пружинит. Сильно ударяя, отскакивает и на пол валится тяжелый предмет. Телефон. Странно, я думала, что он его из рук не выпускает. Кладу аппарат назад, нечаянно жму на экран, который оказывается не заблочен. Какого-то черта клацаю на значок галереи и обалдеваю в прямом смысле слова.

Там моя фотка. Откуда? Зачем? Мы в тот момент не общались никак, хотя, о чем я? Мы только вот-вот столкнулись. Но этой фотке год, не меньше. Дальше ничего, пусто. Только этот кадр.

Словно под руку толкает любопытство, изучаю мессендж. Контактов миллион, клички кис, зай, сосалок и давалок. Тоже не удивительно. Давай, Юль, признайся сама себе ищешь свой номер. Пальцы быстро бегут по контактам и вот бинго! Нажать «удалить» не успеваю.

— Ты зачем роешься в вещах?

Липкий пот по спине и почти обморок.

— Блядь! — первый раз в жизни вырывается матерное слово.

— Блядь? — заламывает бровь Айдаров.

— Он сам выпал, — сжимаю трубу, жалея, что не успела стереть данные.

— Прям к тебе в руку?

— Откуда мой номер? — наступает Юля. Я же с насмешкой отодвигаюсь, терпеливо сношу неумелые тычки в грудину. — Откуда фотка?

— Эй-ей! — нависаю тенью. — Полегче. Скачал из сети. Еще вопросы.

— Зачем?

Хороший вопрос. Только ответа не знать ей пока. Обойдется. По сути, информировать особо не о чем. Затискиваю лапку и выуживаю трубу. Кидаю в шкаф, захлопываю дверцу. Что ей сказать? Молча разглядываю как бэйба из штанов выпрыгивает.

Больше злится, меньше писает. Аксиома давным-давно известная.

— За надом. Свободна.

— Ты… Ты просто гад.

Отодвигаю Авдееву подальше от греха.

Независимо посвистываю, глядя сверху вниз. Жду, что еще прилетит. Юля стопорится, она реально теряется. Что ждала, что жучить за трубу стану? Мне плевать. Увидела и увидела. По крайней мере стыда не испытываю. Я же не знаю, что в ее галерее хранится, может там вообще жесть.

— Что тебе еще? Убралась? Можешь идти.

Намерено выпроваживаю.

К длительному контакту в общении не готов. Я, в принципе, не готов с ней больше коммуницировать. Таится на дне души зловредная чуечка, что нахлебаюсь по гланды. Как только понял, что манит к Авдеевой, решил рубить веревку.

Номер удалю, конечно. Минутная слабость обернулась вспухшей болячкой. Все сотру, и фотку тоже. Ни одной девочки в телефоне сроду не было, а тут… Соцсети, блядь, зло! А секундная слабость еще хуже.

— Сотри инфо обо мне. Не хочу иметь с тобой что-то общее.

До этих слов, произнесенных с блевучим пренебрежением, именно так и думал. Нормально хотел закруглиться, а теперь нет. Бесит, заучка. Ни одна ко мне не относилась с видимым похеризмом, но эта же …!

Кровь шпарит к голове, окаменевшим потоком проворачивается, разрывая жилы.

— Перебьешься. Скажи спасибо, что не предъявил за то, что в шмоте роешься. Свалила отсюда.

— Айдаров, — зеленеет, сжимая швабру, — знаешь ты кто?

— Осторожнее. За язык накажу, — приближаюсь к лицу. Выгибается назад, не отступает. Красная, как кровь, взгляд не отводит. На дне сирени боязнь плещется, того и смотри выльется. — Лучше бы тебе спрятать жало, Юля.

Авдеева шипит, как древний чайник. Кожа на лице подрагивает. Вдоволь насмотревшись в сиреневый клокочущих колодец, невольно опускаю взгляд на губы.

Не пользуется помадой. Почему?

Пухлые. Розовые. По краям в противовес естественному насыщенному цвету ровным природным контуром обведены. Это не просто силиконовые цедилки, что украшают лицо любой. Это другое.

Не знаю сколько рассматриваю, в режиме онлайн прокачиваю, как у Авдеевой испаряется влага с розовой глади. Это залипательно настолько, что готов смочить своей слюной.

От мыслей во рту свертывается липкая жидкость, застревает, мешая дышать. Одновременно зло разбирает, какого черта так реагирую? Бешусь от того, что хочу целовать.

Сам пока не понимаю, что выражаю, а Юлька уже роняет хриплое.

— Не смей.

И как только собирается позорно сбежать, ловлю.

Сгребаю флис на спине, прибиваю к шкафам, покрывая внахлест телом. Не очень раздупляюсь конечной целью. Я не понимаю, почему не дал сбежать. Не могу определить факта динамитного состояния. Одновременно с этим опасаюсь, что вдруг пойму со всей ясностью.

Авдеева трясется, пытается упираться. Вырваться не получится. Я годами тренированный, из хвата пацаны не выбираются, куда ж ей-то. Силы рассчитываю, конечно, чтобы боль не причинить. Трепыхается, извивается и, естественно, трется.

— Смирно, — низко выбиваю. — Успокоишься, отпущу.

— Господи, — чуть не плачет. — Зачем ты только… Зачем я поперлась к Радченко. Знать бы тебя не знала. Достал уже. Как ты смеешь так прижимать, маньяк. Больной. Ты просто… Что там упирается, — начинает сильнее дергаться. — Это член? — замирает она. Хмыкаю. И чо? Глаза Авдеевой из орбит стремятся. — Лучше отойди! Слезь, скотина.

Отодвигаю бедра, чтобы не палится. Никак не комментирую. Ну встал, твою мать, и дальше? Не хрена было тереться, как ненормальной.

Юля опускает плечи, молчит. Голова ниже и ниже. Распадаются волосы по плечам, обнажаются острые шейные позвонки. Тонкая кожа подрагивает и трепещет. От вида штырит настолько, что еле-еле в адеквате нахожусь.

В шаге провести языком, в полушаге вдохнуть эмоции глубже.

Чуждые ощущения раздирают. И вышвырнуть ее охота и выеб …. Глотаю запретное слово. Действует на нервы, бесит, будоражит и тянет в паху одномоментно. Вибрации стекают по спине в ноги. Они держат, гоняют ток по телу.

— Богдан.

— М?

Почему мое имя на ее губах именно ТАК горячит? Ведь плевать было, сейчас-то что?

Действия быстрее мыслей обдуманных скачут, потому что как объяснить, если бросаюсь лизать скулу Юли, как одичавший зверь. Обнимаю под грудью, принимая на предплечье груз упругих полушарий и зализываю скулу, выворачивая голову, касаюсь краешка губ.

Юлька протестующе пищит, потом делает то, что ни разу не нужно. Становится на носочки, пытаясь выдраться из моих лап, нечаянно припечатывается задницей к стояку.

Ошалев от впечатлений, воспроизводим череду звуков. Она — писк, я же — рычу. Реально извлекаю из глотки тяжелый сип, смешанный с прячущимся стоном. До последнего хочу продлить сшибающие впечатления, перехватываю под низ живота второй рукой, обездвиживаю.