Зацепив нижнюю губу, вдыхаю чистую свежую карамель. Это не губы. Это врата райского ада. Наматываю гриву на ладонь, буквально начинаю пожирать заучку. Удержаться нет ни мочи, ни желания. Контроль пропадает, стирается грань. Лечу с высоченно горы и крылья выкинуть нет возможности. Я разбиваюсь от чувственных губ Авдеевой.

Кровь закипает. Заливает жгучим позвоночник. Меня страшно бесит Юля. Но и заводит не меньше. В душе не колочу почему. Терпеть не могу, а целовать хочу.

Как только ощущаю невнятное шевеление, пользуюсь моментом и сую язык. Пытаюсь выманить ее, но в ответ прилетает смазанная затрещина. Все, приехали.

— Ты как смеешь? — вытирает влажный рот. Там моя слюна. — Дурак совсем? Зачем… Зачем пихаешь свой язык.

Откидываюсь затылком на сиденье. Прикладываюсь пару раз и раздраженно хмыкаю. Либо притворяется, либо реально дикарка дурная.

— Хочу и чо?

— Богдан, — голос Юльки звенит. — Ты встречаешься с другой девушкой. Поэтому целовать меня с твоей стороны было предательством по отношению к ней.

Ржу в голосину. Я встречаюсь. Заучка не знает, как я встречаюсь. И лучше не нужно.

— Я ее трахаю, Юль. Все.

По щекам свекла.

— Ты… Фу-у-у! Зачем мне говоришь? — краснеет на глазах. Мило. Девке двадцадка громыхнула, а она румянцем заливается. — Выпусти. Прости, но дальше общаться нам не за чем.

Да, блядь.

— С тобой каши не сваришь, да? — натягиваю вожжи.

Качает головой. Всем видом показывает — не сваришь.

М-да.

Хорош, постебался и будет. Заморочи с дохулион. Не от мира сего девочка, так что пора прощаться. Разочарованно смаргиваю сиюминутное желание.

— Мгм. Горшочек не по размеру оказался.

Сгребаю пятерней с башки капюшон, жму кнопку на двери. Прохладный ветер бьет в лицо. Все становится по местам.

Высажу и пусть валит.

— Спасибо, что подвез, — сирень шпарит по венам. Вот просто в глаза же смотрит, а у меня кровь густеет. — И спас.

Не знаю, что ответить. В моей жизни все на лайте. Увидел-завалил. Но тут же…

Злость разбирает на бурлящие точки. Что в ней? Да ни хера! Она даже красится не умеет, одеваться, заигрывать. Но … такая из себя непонятная, необычная, сама того не зная, нечаянно запретным грехом раскидывается.

— Юль, — имя вылетает невольно. Глотаю звуки, злясь на себя. В этих трех буквах адский ад. — Не попадалась бы ты мне больше, — резковато смахиваю с нейтралки. Снова ударяюсь в инстинктивную ярость. — Советую!

Предупреждение сделано. И теперь, если она не дура, будет обходить за километр. Иначе обижу.

— Почему это? — глаза начинают полыхать. — Угрожаешь? Я как передвигаться по универу стану? Мелкими перебежками?

Она точно дура. Устало выдыхаю, увожу взгляд, только бы не видеть. Не понимает, да? Ведь использую и скину в канаву, как салфетку. Своих трахательных интересов всегда достигаю. Заводит, берет чем-то.

Юлька волнует. Все сдаются без боя, а эта портняжка прямая противоположность, тем и берет. Авдеева никогда не будет жертвой, но что-то подсказывает, если поведется на меня, то от последующего удара вряд ли поднимется.

— Иди, — грубо давлю, распахивая дверь. — Вали уже. Задрала. И смени это говно, — киваю на аппаратуру. — Давно уже никто не пользуется.

Из сиреневых глаз проливаются блестящие капли. Угу. Туда и бил.

— Пошел ты, Айдаров. Это ты ко мне не подходи. Думала есть в тебе что-то человечное, оказалось нет.

— Так и есть, — разваливаясь, нагло улыбаюсь.

Выметывается из тачки, после чего собирать кислород становится легче. Даю себе десять минут, чтобы продышаться и окончательно вычистить из головы Авдееву, как эта мелкая заноза возвращается и стучит по стеклу.

Напрягаюсь.

Она реально ненормальная, так с огнем играть. Лениво разглядываю, как беснуется под закрытым стеклом, которое опускать не спешу. Уехать? Надоела. Джинсы затрапезные, капюшон съехал набок, кудряхи растрепались, вылезли непокорными прядями из хвоста. Орет что-то.

Открываю окно, в лицо летят смятые купюры. В цветных комочках узнаются деньги, пятьсот, сто, двести. Кровь бросается в голову, что исполняет, зараза лохматая. Сгребаю в кулак прилетевшую плату и уничтожаю Авдееву. Зараза нападает быстрее.

— Плата за проезд. В приложении столько стоит поездка. Скажу, она была очень хреновой. Таксист из тебя дерьмо.

— Стоять! — вылетаю из машины, в два шага догоняю. Сую за пазуху купюры. — Я тебе по жопе всеку. Поняла? — рявкаю.

— Ну что ты? — отбивается она. — Ударишь? Ты не человек, ты долбаный перемороженный кусок мяса. И глаза у тебя ужасные.

Прижимаюсь лбом к её, велю смотреть. Перегибаю, обуздать не в силах наглый отчаянный напор.

— Что с ними? Смотри. Чо там? Чо не так? — ору.

Вывела.

— Все не так, — огрызается.

Юлька извивается, борется что есть сил, а их, конечно, против меня болты. Молотит кулачками по плечам, ногтями впивается. Блокирую неумелые попытки. Зажимаю, больнее давлю переносицу.

— Страшно?

— Нет! — тонко выкрикивает, трястись не перестает. Губы ходуном ходят. — Чего привязался ко мне? Что я тебе сделала?

Если б знать самому, то рассказал бы сразу. Я не знаю какого черта таскаюсь. Ебанутые случайности сталкивают нас чаще, чем нужно. Не нужна мне, а все время рядом оказываюсь.

— Ничего. Забей и забудь. Живи спокойно.

Пара вдохов. Реанимация. Отстраняюсь подальше. Отхожу назад. Надо валить. Надо валить от Авдеевой.

— Эй, ты!

Язвительный голос Илоны в буквальном смысле разворачивает на сто восемьдесят. Покручивая колечко ключей, смотрит на меня, будто я грязь на полу. Внутренне подбираюсь. Не на ту напала, вообще-то себе тоже цену знаю.

— Говори.

— Не в твоих интересах дешевые лапти разворачивать в сторону Богданчика. Пока нормально предупреждаю. Не послушаешь, будет хуже.

От неприкрытого яда в голосе разматывает. Они что тут все с дуба рухнули? Один насилу отстал, так еще придурочная подружка нарисовалась.

— Он мне сдался, как собаке пятая нога. Можешь не волноваться.

— Волноваться? — заливистый хохот, как колокольчик звенит. — Слушай… Если еще раз узнаю, что в его машине катаешься — мокрого места не оставлю. Иди, раздевалки мой. Твой предел поломойка из сетевого супермаркета. Поняла?

Вся кровь бросается в голову. Мелкий тряс окутывает, точнее, опутывает липким покрывалом. Не позволю себя обижать. Тут ни одна собака не знает о моей жизни. Они не знают! Я сама добровольно надела на себя шлейф мелкокалиберной незаметной девочки, но не советовала бы лезть куда не просят. Личная территория неприкосновенна.

Осторожно выдыхаю, пытаюсь прийти в себя. Не выйдет зацепить. Через все пройду, но конечная цель в вузе будет достигнута. Плевать на всякие шашни, плевать на все.

— Мой предел тебе не ведом, мисс накладная жопа и сиськи. Этим завлекаешь Айдарова-неадеквата? Так вы парочка! Ты резина, он лед! Вместе тупые! Забирай мышцатое добро и валите оба в прекрасное далеко. Не мой уровень заносчивые мажоры. А тебе подойдет.

— Ах, сука.

Оставляю ее негодовать дальше.

Развернувшись, делаю два шага и замечаю стоящего у окна злосчастного Айдарова. Вид такой, что надежда на то, что не слышал мнение о своих умственных способностях, тают с каждой секундой.

Илона победно улыбается. Цокая каблуками, шпилит к любовной любви. Повисая на крепкой шее, звонко целует. Наблюдаю жадные лобызанья с явной долей презрения. Илона старается напоказ, в самую глотку язык просунула. Если, конечно, именно так принадлежность обозначается, то я пас.

Богданов смотрит. Принимает чмоканье подружки, сам же сканирует меня как аппарат узи. Не могу не принять вызов, дерзко наблюдаю. Подношу два пальца ко рту и делаю рвотное движение. Тошнит от них.

— Аплодирую стоя! — ударяю в ладони и наконец сваливаю.

Пусть хоть залижутся до смерти, раз приспичило. Все бы ничего, если бы не одно «но» — глубоко в душе неприятно. Зачем тогда преследовал, м? Зачем целовал меня? Что Айдарову с этого?