— Я хотела сказать, — замолкает. Нежно-нежно заправляю светлые волосы за ушко. Не выдержав, касаюсь воспаленными зудящими губами пылающей кожи. — Это слишком откровенно.

— Что именно?

Зажмуривается, словно сил набирается.

— Все, — отчаянно выдыхает, будто в лютом стыде признается.

Такая она милая, такая смущенная и неземная. Держу в руках и сам не верю. Что со мной, м? С каких пор от неискушенности настолько забирает? Переоценка на сто процентов топит с лихими заворотами. Кого я настолько хотел? Не могу вспомнить. Стреляйте, не могу.

— Все будет хорошо, — с уверенностью в голосе рублю, хотя сам реально ни в чем не уверен.

Из последних сил загубники рву, в бешеной пене тщательно затоптанной похоти плаваю и, сука, так боюсь выплыть и хапнуть беспечного распиздяйства, что еще сильнее сверху на запретные запреты груза наваливаю.

— Да? — дрожит.

— Да. Говори, что смущает. Прямо говори.

Осторожно глажу по спине, ногам и к щиколоткам ненасытные лапы смещаю. Трогаю через ткань, как бездомная голодная псина, которая опасается, что если обнаглеет и побольше кусок притянет, то ее непременно огреют и лишат кормежки.

Тяну аромат, запоминаю каждый изгиб Юлиного тела. Она не сбрасывает, не вредничает. Принимает невинную ласку и вижу, что ей заходит. Нравится. Но как незрелый пацан, не решаюсь пока двинуться дальше. Там такие райские дебри, что все поджавшееся внизу уже к глотке подкатывает.

— Я боюсь, — взволнованно тарабанит, глядя в сторону, — я … продолжения боюсь.

Сползаю с приятной тяжестью вниз. Расставляю бедра и смещаю Юлю ближе к ядерному запущенному мотору.

— Т-с-с, — плыву, залипая на ощущениях. Юля ахает, пытается соскочить, не даю. Обхватываю плотнее, зажимаю поясницу кольцом, усаживаю прямо на член. — Там ничего страшного нет, — сдавленно смеюсь. — Юль, — ловлю взгляд. — Я не настаиваю. Если ты не хочешь, ничего не будет.

— Да? — недоверчиво.

Как? Я спрашиваю, как в мире, где все можно продать и купить, сохранилась такая, м? Неужели это тот самый сорт девочек, о которых когда-то говорил батя. Правда он говорил о них, как о вымирающем виде, но они же есть.

Молча таращусь на Авдееву. Я ей наслаждаюсь. И чувство это странное, оно больше, чем секс. Оно бьет сразу по всем точкам в теле, бьет прицельно, вызывая небывалое ощущение всеобъемлющего кайфа.

— Юль, ты как редкая жемчужина, — бормочу, не в силах разорвать зрительный контакт.

— Хватит сочинять, — краснеет.

— Не сочиняю. Есть искусственные, ровные, гладкие, ожидаемые, предсказуемые, но они никакие. А ты необычный жемчуг. Эксклюзивный, — от души шпарю. Может это похоже на развод на секс со стороны, все херня и неправда. Впервые от души говорю, что думаю девушке. — Со своим характером, сверкающая и вне конкуренции.

— Оу, — растерянно порхает ресницами, — спасибо.

Касаюсь пальцами точеного носика, раскрасневшихся щек и губ. Хочу сцеловать смущение на личике Юли, слизать стеснение и неверие в искренние комплименты. Мне башню рвет от близости, от того, что стоит включить наглого мудака и немного нажать, ведь все получится. Я так не хочу. Хочу, чтобы сама … Чтобы ни о чем не жалела потом. Мне пиздецки важно, чтобы так и было.

Шаги около шатра нарушают уединение. Нам несут заказ. Юля мгновенно линяет с моих колен, усаживается рядом, с каменным лицом таращась перед собой. Только тонкая кожа нервно подрагивает.

Молчим пока ставят исходящее соком мясо на стол. Едва дожидаюсь ухода обслуживающего персонала, как только дверь шатра закрывается, набрасываюсь на Юлю.

— Будешь меня мучить? — втыкаюсь в шею.

Чувствую, как ураганом мурашки разбегаются. Дыхание срывается и пальчики впиваются в затылок. Трусь о лицо, жру эмоции, питаюсь ими, как инопланетный охуевший пришелец, потому что Авдеева моя новая галактика. До такой степени накрутило! Я улетаю из собственной шкуры напрочь.

— Я не мучаю, — жалобно пищит. — Ты такой напористый, Богдан, — в противовес возражениям гладит по затылку, сама также как и я трется, ловит губы, но в полный контакт не входит. Все время соскальзывает. — Я тебя не понимаю. То не настаиваешь ни на чем, как я решу … А потом набрасываешься.

— Но тебе же нравится, — провокационно шепчу. Всовываю язык, толкаю ее горячий и влажный. Ммм, какой вкусный. — Я же чувствую. Разве не так?

— Какой ты, — округлив глаза, сердито задыхается, — прямолинейный. Чтоб ты понимал, я вот так, — красноречиво потрясает руками, — впервые. Как бы смешно не было.

— Мне не смешно.

— И не надо думать, что я дикая.

— Не думаю.

— И вообще, я все знаю в теории, — шипит.

— Ты о чем? — поднимаю бровь, понимая смущение.

Но ржать почему-то хочется. Компклексует, что ли?

— О том!

— О сексе? — подначиваю.

— Айдаров! — мучительно стонет, закрыв лицо руками.

— Юляяя, — откровенно ржу, притягивая к себе. — Ты сама на горячую тему перескакиваешь, что я могу сделать.

— Все! — выбрасывает руку. — Забыли. Я молчу. Не то имела ввиду.

— Правда?

— Вот позорище, — не унимается. — Хотела объяснить, и черти что вышло, — стенает.

Наливаю гранатовый сок. Даю возможность передохнуть, чтобы перестала стесняться. Хотя ее стеснение — такой толчок к фантазии, такой афродизиак, что в башке продолжает мутиться со страшной скоростью. Юля залпом осушает бокал, со стуком ставит на стол.

— Богдан, я хотела сказать, что … Мне нечем тебя удивить, если … Пф-ф-ф, — хватается за пылающие щеки. Я жду, мешать не собираюсь, потому что Юле нужно высказать главный страх. И вот-вот сейчас скажет, но нет. Запнувшись, резко соскакивает с темы. — То есть … Давай лучше мясо поедим и поедем.

Вот что это? Почему он такой милый? Как ни в чем не бывало едим и болтаем, будто полчаса назад про секс не заикались. Иначе беспощадно спалило бы неловкое чувство. Не потому, что я как первобытная, просто в обществе Богдана разговоры о том самом бьют по оголенным нервам.

— Вкусно? — медленно жует, внимательно следит за моими реакциями.

— Да, — съедаю последнюю ложку вкуснейшего бульона.

Решила, что вот буду есть и все тут. Иначе с такими разговорами пропарюсь вместо ребрышек на гриле. Бог-Богдан в действии, что уж скажешь. Я вся пылаю, как керосиновая лампа. На сто процентов и даже больше. Отодвигаю красивую емкость. Айдаров следом шашлык скармливает. Подносит к губам кусочек нежнейшего мяса.

— Давай, Юль. Пробуй.

— Я сейчас лопну, — жалобно строю глазки.

И я строю, ага.

Потому что пропала окончательно. Исчерпала все аргументы. Все!

Айдаров такой сладенький сейчас, такой заботливый. Но меня подкупает не только это. Не-а. Богдан сейчас другой, будто ничего не знала о его темном прошлом, не знала, как обращается с девочками и какие легенды о нем ходят.

Все пропадает, стирается из памяти. Кстати, наша чертова встреча тоже вместе с обещанием, что все равно попаду в его чары.

— Юль? — поднимает бровь.

Под лопаткой начинает болеть. Обнуление стремительно прекращается. В теле запускаются совершенно противоположные процессы. Бледнея, замираю прислушиваясь к внутреннему голосу.

«Думаешь особенная? Не пройдет и месяца, будешь сама упрашивать. Сколько ты стоишь? Тебе без шансов сбежать».

Настроение стремительно падает. Безжалостные слова камнем падают в темечко, разрушая магию обмана.

Богдан тревожно ловит настрой, она как выдрессированный пес улавливает все колебания. Откладывает кусочек, тщательно обтерев руки, ласково заключает лицо в тепло ладоней.

— Ты чего? Не нравится что-то?

— Я … — накрывает все сильнее. А если все ложь? Притворство? Как жить дальше, ведь я почти в него влюбилась. На глаза наворачиваются слезы. Очарование вечера растворяется в дурацком подозрении. Вздыхаю, как старая умудренная жизнью бабка и сразу хочется реветь от обиды, что еще не случилась. — Все нормально.