Тяжелый вдох отрезвляет.

Это не вздох нетерпения или непринятия. Наоборот. Угадывается усталая обреченность. Может он правда старается компенсировать причиненный ущерб. Без всякого там «намека на продолжение».

С тоской смотрю в зеркало на испорченную толстовку. Она так дорого стоит. Смогу отстирать или нет? Наверное, да. С тетрадями проще. Высохнут, перепишу лекции, это не проблема, тем более что по половине предметов иду на автомат.

Лезу в карманы. Вляпываюсь во что-то мягкое. От неожиданности пищу. Подскакиваю на месте, с разлету ударяюсь головой о дверцу. В тот же миг дверь распахивается.

Стою с задранной до груди кофтой, капюшон вывернут, по рукам размазывается крошечный лопнувший пакет с красной жижей. Боже мой, эта ненормальная подложила какую-то цветную капсулу. Разочаровано таращусь на руку в красной фигне, чувствую, как по спине растекается прохладная жидкость. Как она туда пролилась, понятия не имею. Наверное, когда вертелась во все стороны.

— Все, — из глаз брызгают слезы. — Окончательно испорчено.

Айдаров за секунду подрывается. Закрывает нас в примерочной и без слов стаскивает толстовку, я даже не сопротивляюсь, настолько жалко и обидно. Какие гадские люди кругом!

— Повернись, — сухо командует. — Упрись руками в стену.

К ногам летит мокрая исковерканная одежда. Слезы текут и текут, не в силах остановиться. Три долбанных месяца я копила на бренд! Три! И все теперь насмарку из-за долбанутой истерички, для которой такие вещи как семечки.

Несправедливо.

На спину шлепаются влажные салфетки. Богдан сосредоточенно стирает краску с кожи. Мне так стыдно, что приходится принимать, не знаю куда себя деть. Выхода нет! Я все тут уделаю, потом не расплатиться, если сама буду приводить себя в порядок.

— Не смотри на меня, — стучу зубами от смущения.

— Я, по-твоему, ничего такого не видел? — бурчит, не отрываясь от работы. — Или думаешь, что у меня вместо мозга член?

— Ничего не думаю, — огрызаюсь.

— Стой, Юля, все на живот течет.

— Оно и так течет.

— Много тут … Стой, есть еще пачка.

— Ай, — подскакиваю. — Капает.

Подлетаю, пытаясь не заляпать белоснежный коврик. С огорчением смотрю, как капли падают и уничтожают ковролин. Там немного, но за химчистку все равно придется заплатить. Кругом одно сплошное огорчение. От отчаяния хочется громко порыдать.

— Все, — небрежно мажет салфетками по бокам. — На, на животе сама.

Опускает взгляд. Мне уже плевать. Я настолько разочарована всем происходящем, что сгорел сарай, гори и хата. В конце концов спортивный топ очень закрытый, у людей купальники откровеннее, а у меня все в норме. Просчет лишь в том, что чертовы соски очень проступают, но этот факт меньшее из приключившихся сегодня зол.

— Ты не мог бы выйти? — тихо прошу.

Повисает тишина. Не сразу реагирую. От бессилия заторможена и, кажется, настолько эмоционально отупела, что реагировать ярко не хочется ни на что.

— Зачем? Я все уже видел.

— Не в том дело, — закатываю глаза.

— Если я выйду, ты снова ничего не выберешь. Или рассчитываешь пойти голенькой? — зло сверкает глазами.

— А если пойду?! — выскакивает ослиное упрямство.

Айдаров напрягается. Режет пронзительным взглядом, буквально протыкает невербальными запретами. Упираю руки в бока, распрямляюсь. Нечего указывать! Что хочу, то и делаю. Знаю, что не пойду, знаю, что никогда не позволю себе выйти отсюда в таком виде, но и командовать собой не позволю. Диктатор тоталитарный! Привык, что все под дуду пляшут.

И тут же торможу.

Сама себе противоречу. Мне приятно, что Айдаров со мной возится, но заходить за черту с таким, как он опасно. Растопчет, как только получит взамен полную капитуляцию. Категорически не желаю страдать.

От очевидной данности веду себя как дура, иного выхода нет.

— Пусти, — отталкиваю, делая шаг на выход.

В моменте сносит, прижимает к холодному зеркалу. Не успеваю опомниться, как на голову налезает снятая с вешалок самая дорогущая худи взамен моей испорченной. Узнаю в запале по бирюзовому цвету, она там одна такая.

— Руки продела, — рычит, как бешеный. Грубо натягивает проем на голову, счесывая тканью уши. Раскручивает по телу, неприятно больновато одергивая. — Вот так ты пойдешь, поняла? — прибивает мускулистым жестким телом повторно к зеркалу. — Попробуй только … — сипло предупреждает и, протолкнув ком воздуха, продолжает хрипеть, — в одном топе … Всю задницу исполосую … ремнем.

Меня заливает красным. Он ошалел? Вытаращив глаза, почему-то спрашиваю.

— Каким?

Айдаров слепо нащупывает мою ледяную кисть. Прихлопывает себе на грудь. Не отводя пристального взгляда, ведет вниз. Медленно ведет, заставляя прочувствовать каждую мышцу на теле.

Вынужденно скольжу по ключицам, по выпуклым прокачанным шарам, настолько сильно ощущаю, как они дрожат, что саму начинает неистово колотить. Уже с трудом соображаю, где чьи стуки сердца набатом пространство просторной примерочной пробивают.

С пробуксовкой Айдаров спускает кисть к прессу. Блокируя попытку вырваться, сжимает так, что все равно умудряется поднять футболку. Я поневоле трогаю горячий голый торс. Что-то шепчу, прошу отпустить, но Айдаров неумолим.

— Ты хотела знать про ремень? — расфокусировано плывет взглядом.

Ничего не отвечаю. Только задыхаюсь все больше и больше. Видимо, при нем вообще говорить ничего нельзя. Иначе обернуться может неизвестно чем. Рука под воздействием сильнее вжимается в кубики.

От шока стискиваю ладонь плотнее, ногти впиваются в кожу Айдарова. Они шипит. Сип вылетает достаточно жесткий, но глаза все равно «плывут». Под палец попадает выемка пупка. Боже мой! Можно все это уже закончится.

Тяжело вытолкнув воздух из легких, на нереально низком сипе, Богдан промахивается и съезжает сцепленными кистями ниже. Замок царапает кожу запястий, но мне плевать потому, что ребром ладони упираюсь в нехилый бугор. Будто каленым железом прижигает. На бурлящих эмоциях подскакиваю, впечатываюсь затылком в злосчастное зеркало. Отреагировать ором не успеваю, моя рука вновь лежит на причудливой тяжелой бляхе.

— Этим ремнем. Рискнешь? — раскаленным металлом брызжет в ухо рокот Айдарова. — Никто не будет на тебя смотреть. Никто. Ясно?

Ответит без вариантов. Словно пьяный, Бог-Богдан отталкивает меня и выходит из примерочной. Стекаю по стеночке. Еле дышу. Что это было …

— Сказал же, бери еще, — недовольно сверлю Авдееву.

Она упрямо пододвигает к кассе пару вещей. Снова запачканную хламиду натянуло. Ничего ее пронять не может. Юродивая блдь. Любая из штанов выпрыгнет, но эта нет. Мы нищие и гордые!

Молча беру из кучи рядом несколько стильных футболок, швыряю в туже кучу пару обтягивающих штанов. Юля собирается гневно раскрыть рот. Молча отодвигаю ее подальше, закрывая спиной обзор.

— Это все? — девка за кассой томно порхает ресницами.

Едва не закатываю глаза. Еще одна искательница на постельные приключения. Пальцем помани и готова на все.

— Юль? — разворачиваюсь к злюке.

Авдеева демонстративно топает к мягкому пуфу, обрушившись со скрипом, недовольно таращится в сторону. Щеки алым полыхают. Волосы растрепаны. Нервная, тонкая как струна. С трудом отвожу взгляд, упираюсь в стойку с ремнями.

В паху снова вспыхивает. Тело перестает слушаться, мозги плавятся стоит лишь вспомнить, как в примерочной заставлял себя касаться. Вышка. По ощущениям бомба замедленного действия. От нее во всех местах свербит жестко.

— Юля! — срывается с губ. Она нехотя поднимает взгляд. Медленно вытягиваю ремень, складываю вдвое и громко щелкаю кожей. Это предохранитель звуковой такой у меня, чтобы не разволокло совсем. Оглушительный хлопок заставляет Авдееву подскочить. Сердитой кошкой шипит. — Берем? — улетаю в чувственный сип.

Я клянусь, что не стараюсь специально извлечь провокационный звук из глотки, он сам по себе случается. Это действие такое, самопроизвольное, донат от заучки белобрысой. Упрямо вонзаюсь требовательным взором. Не хамить не получается, даже зрительно выдаю ебучий зашкварный перфоманс.