— Юль, — тихо шепчет подруга. — Около входа.

Медленно оборачиваюсь.

Сердце застывает горячей глыбой, покрывается трескучей кипяточной коркой. Рана привычно начинает стучать, болеть и пульсировать. На порожках стоит Богдан и Шиша. Что-то спокойно обсуждают. Невольно залипаю на мощной фигуре. Зеленая куртка облепляет фигурные плечи. Они такие красивые и широкие, что-что, а фигурой природа Айдарова щедро наделила.

Проходящие мимо студентки из кожи вон лезут, чтобы обратить на себя внимание. Ни-че-го! Полный игнор. Максимальный. Некоторые отчаявшиеся подходят, что-то заигрывая спрашивают. Им уделяют внимания ровно настолько, чтобы человек не почувствовал себя мебелью. Разочарованные девочки отходят, неумело маскируя неловкими улыбками стыд.

— Ну и пусть, — забирает злость. — Мне-то что.

Трамбую пакеты в рюкзак. Забираю у Милы пустые коробочки, бросаю в мусорку.

— Идем? Мне координатора нужно найти. Узнать расписание, время поездки и все остальное.

— Не-не-не, — подтягивает кросс, — давай одна. Я к Вонсович.

— Бедная моя, — от души сочувствую. Мила готовит мегере доклад. — Держу за тебя кулачки.

Провожаю Милу до угла здания, договариваемся об обеде и еще нескольких мелочах. Слежу, как подруга скрывается за углом здания. Подскакивая на одной ноге, разворачиваюсь.

Да что ж такое …

Взгляд упирается в носки модных красных кед, за которые любой студент душу продаст. Точнее не за носки, а за вензель сбоку. Даже глаза поднимать не нужно, я знаю кто это.

— Юль, хватит делать вид, что ты меня не знаешь.

— Дай пройти, — огибаю сбоку.

Не хочу с ним говорить. Мне ясно сказали — проплатили неуйстойку+отвали. Я не дура, сто раз повторять не нужно. Так что не надо пытаться быть демократичным.

— До смердов спустились? — ерничаю. — Мне все проплачено, господин Айдаров. Претензий не имею. В расчете, — напоминаю его же слово.

— На все будешь обижаться теперь? — нейтрально интересуется. — Чтобы не сказал тебе? Что ж так резко-то? Ведь некоторые слова попускать надо.

— Да ты что? — поднимаю глаза. — В моей семье учат мужчин словами не разбрасываться. То вам понятно? И в целом, Айдаров? Что тебе от меня нужно? Может хватит преследовать?

— Не придумывай, — жестковато осекает. — Много на себя тоже не бери, — прищуривается. — Всего лишь хотел сориентировать по матчу и поездке.

— А … — меня будто ведром из воды окатывает. Растерянно молчу. — Ладно …

— Хотя знаешь? — раздувает ноздри. — Передумал.

Резко разворачивается, стремительно уходит. Мне от смешанных ощущений стыда и смятения хочется догнать и потянуть за рукав назад, сказать, что тоже не то имела ввиду, но это же неправда.

Прихожу в себя, понимая, что удалилась от корпуса. Промаргиваюсь, с удивлением замечаю, что нечаянно оказалась уже рядом с корпусом ин. яза. Так. Так …

Или успокоительные нужно пить или надо наладить свою жизнь и не дергаться каждый раз при приближении Богдана. Решила, что он лишний, что не надо с ним никак и нигде, чтобы близко не было, так и …

— Стой. Не надо от меня бегать? — Подпрыгиваю от неожиданности, едва не визжу. ПерАйдаров махиной надвигается. Он грозный и злой. От него фоном идет неопровержимое раздражение, во все стороны бешеной радиацией хлещет. — Я не дам тебе сбежать от меня. Уясни наконец!

Странный он. Сам же ушел. Я причем?! Но рта открыть никто не дает.

— Юль, — берет за руку. — У меня к тебе дело.

— Никаких дел, — злится Авдеева.

Как вор, оглядываюсь по сторонам. Народу вокруг как собак нерезанных. Взять бы затащить Юльку в тачку, вывезти на пустырь и рассказать, что и как. Да разве ее тронешь просто так без повода? Заорет же. Не то, что боюсь косых взглядом. Мне на них похрен, а вот ей — нет. Из-за нее торможусь. Первый раз забочусь о том, что девушке будет не по себе. Это проблема.

Привык, что девки сами на чл … То есть в тачку прыгают, лишь пальцем помани.

— Юль, — настаиваю, оттесняя в стремный угол за небольшой кирпичный столб, там как раз деревья, ничего не видно. Авдеева пятится, мечется, ищет пути отступления. Предотвращаю побег, хватаю за локоть, блокирую у столба, уперев лапы по бокам. Рот Авдеевой распахивается. Сглатываю тугую слюну, едва глаза отдираю от ярких губех. — Давай поговорим.

А башке тарарам звенит. Близость Юли перепаливает нервы, бьет по всем ощутимым местам, особенно по одному. На автомате придвигаюсь ближе. У Юльки глаза размером с хороший арбуз становятся. Упирается горячими ладошками в ноющий грудак, пытается оттолкнуть.

Прикосновение в десять тысяч вольт. Кипяточное дыхание теплым сокрушительным столбом воздуха обжигает шею. Дотянулась же … Сжимаю зубы, рычу что-то невнятное. С трудом сгребаюсь, все что хотел сказать Авдеевой со свистом из головы вылетает. Там кроме жгучего желания не остается ни черта.

— Богдан, — ноет. — Отпусти. Хватит напирать, мне еще сплетен не хватало. Ну не получится у нас ничего, — срывающимся голосом заводит. — Ты из другого мира.

— Почему, — хриплю не в адеквате.

У меня вопрос на вторых ролях идет, на первый одно желание — впиться в ее рот и целовать, пока губы не распухнут. Чертова примерочная изъела память, кадры с потрясающей яркостью вспыхивают. Я все-все помню, каждый изгиб Юлькиного тела.

Прикрываю глаза, втыкаюсь в ушко. Жадно втягиваю аромат, прикладываюсь губами, как к самому дорогому изысканному блюду. Сожрать бы, да не даст никто. Юлька не тот вариант, чтобы за бабки там или за статус. Она сама по себе. Гордая. Независимая и чересчур крутая несмотря на обманчивый внешняк. За это и всадился по самое не хочу.

Хотя какой не хочу, когда подгорает дальше некуда. С нахрапом втискиваюсь в волосы, еще раз вдыхаю полной грудью, чтобы потом жить на остатках воспоминаний, прокручивать постоянно крышесносное ощущение.

— Почему, Юль?

Отшатывается насколько расстояние позволяет. На автомате подставляю ладонь к затылку, чтобы не звезданулась, накрываю обломленный выступ. Ладонь раздирает, но разве лучше если бы она кожу раскроила? Однозначный ответ лежит на поверхности.

Жду, поплывшим спектром чувств ловлю ее взгляд. Как назло, Авдеева лишь губы грызет. Ошалевший от толчка горячей волны, расфокусировано наблюдаю, как белые зубки прикусывают нижнюю, как в сомнениях мечется, как от замкнутости пространства и бессилия одной ногой нетерпеливо дрыгает.

— Юля.

— Зачем притворяешься? — вдруг обиженно шепчет. Сама прижимается, хватает за грудки и встряхнув пару раз во всю мочь, поднимает голову. — Это все ненадолго, — правым кулачком грудину пробивает. Несильно, но ощутимо поучительно прикладывает. — Зачем ты за мной ходишь? Ведь нет никакого разговора. Верно?

Горящие глаза сверкают на увядающем солнце. Их странный завораживающий блеск делает глазюки Юли колдовскими и от этого еще более притягательными. Ну какая же …

— Нет, — признаюсь, что на самом деле разговора не было.

— Зачем? — просаживается голос. Снова пробивает кулачком грудину около оголтело барабанящего сердца. — Богдан, хочешь честно?

Моргаю, не в силах выговорить хоть одно слово. Хочу целовать. Так хочу, что сдохнуть можно.

— Ты … — сбивается. — Ты понимаешь? Даже если и … Ммм … Ну почему так тяжело с тобой? — отчаянно. Вдыхает пару раз и снова заводит. — Даже если мы … Ну … — щеки заливает краска. Не удержавшись, мягко провожу пальцем по цветущей скуле. — Если у тебя получится … очаровать меня до конца. Ты понимаешь, да? — всматривается, краснея до невозможности.

— Про секс говоришь?

Кто-то должен сказать, да? Пусть буду я, Юлька никогда не выговорит. На лучистые глаза от смущения наворачиваются слезы. Глядя в сторону, кивает. А я вспоминаю раздевалку, когда зажимал ее. Ведь не было лютого стеснения до удушья, почему теперь почти зеленеет и в обморок заваливается.

— Да.

Сглатывая, принимаю информацию. До меня доходит, может ей плевать тогда было, может не воспринимала тогда, как сейчас воспринимает? Типа, может нравлюсь больше и все такое. Спрашивать все равно не буду, поэтому молча и нежно глажу ее мягкие льняные пряди.