— Юль, — шепчу.

— Я сплю, — зажмуривается сильнее.

— Юля, — щекочу немножко. Она распахивает глаза. — Спокойной ночи, — едва касаясь, мягко целую в губки.

— Т-ы-ы … Глянь вообще, — шепотом возмущается. — Иди уже.

Встаю. Зависаю нечаянно натянутыми боксерами перед ней. Задохнувшись, пищит и резко отворачивается. Мне и смешно, и грустно. Но тронуть вот так нагло и потребовать, я не могу. Не могу. Такая у меня сейчас философия.

Уже в душе, впечатываясь лбом в холодный кафель, сжимаю себя и мучительно выкручиваю. Табу, Айдаров. Если хочешь чего-то большего, действия — табу. Стою, упрямо вымораживаю адский похотливый пиздец из тела. Помогает слабо. Стоит только подумать о Юле все возвращается с новой силой.

Вяло вытираюсь полотенцем, оставляя как можно больше влаги. Смысл тереть, когда вода с пузырями с тела испаряется. Как во сне возвращаюсь в кровать. Стоит только лечь и почувствовать дыхание Юли, тайфуном накрывает.

Она не спит. Я ее ощущаю на странных едва уловимых волнах осязания. Гребни настолько обострены, что край.

Верчусь, сбиваю под собой комок. Нечаянно разваливаю башню. Как спать, когда Юля рядом? Как умудриться хотя бы глаза закрыть, когда больше не могу. Это не просто физика. Это самая убойная химия, что в мире существует. И я «не просто переспать и свалить».

Не просто. Юля, она та самая …

Рывком сбиваю заслоны. Не спит же, знаю. Максимально сближаюсь, прижимаю к себе. Обхватываю руками за талию, сползаю вниз и втыкаюсь в тоненькую маечку лицом.

— Не усну теперь.

— Богдан, — тоненько.

Она дрожит, хочется согревать и успокаивать бесконечно. Глажу по изгибу поясницы, не даю вырваться. Мне так хочется впервые оберегать от чего сам не знаю. Может от себя? От себя не смогу. Не смогу.

Со стоном зарываюсь, крепче жму и в беспамятстве шепчу ей разное. Нравится. Только она и больше никого и все это правда. Голая беззащитная правда. Меня размазывает от близости и сопливой нежности, накрывает с головой.

— Ты обещал, Богдан, — обнимает в ответ. Трется сама, извивается и тут же испуганно замирает. Сама себя боится. — Я уже не знаю, — сокрушенно признается.

Подтягиваюсь к красивому лицу, целую куда попаду. Брови, глаза, щеки и губы. Малина моя сладкая. Самая-самая.

— Ты ни о чем не пожалеешь, — обещаю. — Никогда не будешь жалеть.

— Да? — замирает.

— Да, — не прекращаю целовать. Не могу оторваться, притяжение сильнее меня. Не знаю, что сейчас способно оторвать от Юли. Нет такой силы. Разворачиваю, стаскиваю халат. Она в белой маечке и простых белых трусиках. Залипаю, заторможенно моргаю, пытаясь разогнать морок. Цепляю тонкие бретельки, спуская ниже и со стоном зацеловываю грудь. — Юль, ты же моя?

Прячется, уворачивается, но обнимает же. Она тоже хочет, иначе почему такая мокрая.

— Мне страшно, — закусив губу до белых пятен, признается.

— Со мной?

— В первый раз.

Переворачиваюсь на спину, затягиваю на грудь. Зарываюсь пятерней в волосы. Они падают на лицо, но убирать не спешу. Мне все заходит. Абсолютно все. Все пробую, слизываю дрожь с шеи, ключиц, груди. Глажу, расслабляю, запариваюсь так, что в глазах звезды взрываются.

— Я тоже боюсь, — признаюсь, перебирая белые пряди. — Вдруг не понравится. Тебе со мной, — проседает голос.

— Да? — задыхается. — Думаю только с тобой и понравится.

По телу лупит эйфорическая судорога. Ловлю спазмы внизу живота, переживаю. Нас трясет, плавит от девятого вала обнаженных чувств, шпарит и качает. Сердца лупят, бьют ошеломительно громко и надсадно.

— Юль, — сглатываю пробку в горле. — Ты моя, понимаешь? Совсем моя.

— Д-да? — волнительно требовательно заглядывает в глаза.

— Это пиздец какое «да», Юль, — стягиваю с нее майку. Костяшками веду по груди, не разрешаю сжаться и закрыться. — Хочу смотреть на тебя.

Распинаю ее под собой. Пристально смотрю в глаза, стаскиваю насквозь мокрые трусы. Юля втягивает живот, сводит ноги.

— Не надо, — шепчу ей. Сползая вниз, целую бедра и животик. Прикасаюсь еще ниже, потому что хочу попробовать какая она. Карамельная. Сладкая. Вкусная. Абсолютно моя. Спускаюсь еще под смущенные писки. Не даю отползти, пробую еще. — Юля, — сдавленно смеюсь, когда закрывает пылающее лицо руками.

Не думаю о себе, взамен не нужны обратные ласки. Хочу, чтобы ей было хорошо. Чтобы забыла о сплетнях, о слухах, чтобы воспринимала меня таким какой есть. А я без кожи сейчас.

Бедра дрожат. Она тихо стонет и нетерпеливо елозит под моим напором. Поймав момент, довожу до пика и сам с ума схожу от реакции. Такая она чистая, неприкрытая откровениями и пиздец мне.

— Я тебя хочу.

Ловлю ушко, шепчу в него такие нежные пошлости, что сам едва не кончаю. Раскладываю Юлю под себя, удобнее устраиваю, чтобы как можно проще было. И ей не больно. Хотя будет больно.

— Богдан, — ловит мое лицо. Сама целует и обнимает. От порыва в башке вообще мутится, бросаюсь успокаивать, уверять в том, что Юля для меня все-все теперь. — Я доверяю, — шепчет, сбиваясь.

Плавно толкаюсь, поддерживаю за бедра. Вдавливаюсь с каждым толчком все дальше. Знаю, что тянет и саднит, но остановится без вариантов.

Отвлекаю лаской и шепотом, врываюсь глубже и замираю в ней, давая привыкнуть.

— Ох, черт, — в плечи впиваются ногти.

— Тихо, — голос дрожит и срывается. По спине крупной рябью обсыпает. — Больно?

Да, конечно, больно, чего спрашивать. Но мне важно! Важно так, что сам ее боль ловлю.

— Нормально, — дрожит губами на моих.

Сдерживая дыхание, еще раз плавно толкаюсь.

— Я тебя люблю, Юль.

«Заберу тебя с последней пары»

Улыбаясь, читаю сообщение от Айдарова. На душе распускаются цветы в саду весеннем у реки (*слова из популярной песни — прим. авт.). Я такое у мамы слышала, она слушает стародавние хиты. Мне все так подходит сейчас.

Глухо хихикаю.

— Ты чего? — тихо спрашивает Мила.

Вздрагиваю. Даже не заметила, как Мила села рядом со мной. Подозрительно кошусь на нее. Глаза щелки, нос распух. Все тщательно замазано. Может чужому глазу и не видно, что она ревела, я-то насквозь ее сканирую.

— Привет. Ты чего? — стираю улыбку с лица.

— Ничего, — опускает волосы, прячась.

— Мил, что произошло пока меня не было?

Ответить не успевает. В дверях шум.

Трое из гандбольского ларца с шумом вваливаются в аудиторию, мгновенно привлекая к себе максимум внимания. Первый идет Шиша в своей дурацкой шапочке. В ушах сверкают крошечные сережки. Ему очень идет, брутальность зашкаливает.

Второй — мой.

На стол с хлопком падает широкой грудью Айдаров. Пристально с вопросом в глазах поднимает бровь.

— И чего ты об Шишу все глаза сломала? — с наездом. — Я не понял.

Оторопев, молчу.

Я вообще-то просто как художник фотографий оценивала образ со стороны. Это все. Объяснить сейчас не могу, поэтому просто хлопаю глазами, как дурочка.

Айдаров перекрывает проход Радченко. Тот горой возвышается, но ни на кого не смотрит. С нарочитым вниманием копается в телефоне. Даже не листает, просто зависает не моргая.

— Э-э-э … Я ничего, — нечаянно начинаю кашлять.

— Юль?

— Да иди уже, Богдан, — смущаясь шепчу, потому что в аудитории поднимается шум. — Я же просила, — складываю руки домиком.

Мы договорились, что в универе минимум контакта будет. Только разве он послушал? Не хочу досужих домыслов, сплетен и бесконечного обсуждения. Богдану плевать, а мне нет.

Медленно моргнув, скатывает взгляд на мои губы. Ну всеее. Одновременно облизываемся, я нижнюю, он верхнюю.

— Иди, — едва хриплю.

— За Шишу спрошу, — роняет, рывком поднимаясь.

Цокаю и закатываю глаза, давая понять, что гонит всякую ерунду. Ведь знает, как ответила в номере, что теперь гоношиться. Айдаровское «я тебя люблю» на репите в памяти гудит. Ооо, могла ли мечтать, могла ли поверить, что буду с ним. И дело не в том, что они первые парни на весь универ, дело в другом.