— Обманываешь.

Встречаемся взглядами. Айдаров обеспокоен, скрывает за нагловатой улыбкой уязвимость. Я узнаю это разящее чувство, потому что сама им насквозь пропитана. Насквозь!

Внимательно вчитываюсь, ведь не может так красиво врать даже самый последний подлец. Да? Не может же. Что тогда дно по определению вообще значит. Неужели в меня нельзя влюбиться, м?

— Если ты мне не скажешь, Юль, — хрипло тарабанит, — я не знаю … Может тебя обидел кто и ты молчишь? Скажи кто?

— Никто, — торопливо мотаю головой.

— А что тогда?

Набираюсь духа. Когда, если не теперь? Ведь все нужно делать в моменте, потому что потом может стать поздно. Сплетаю наши пальцы. Богдан осторожно сжимает, поглаживая подушечками ладонь. И снова его улыбка сражает наповал. Знала ли я, что может вот так открыто улыбаться, так искренне до мурашек по коже.

— Ты сказал, что буду как все, — опускаю голову. — Сама буду упрашивать.

От щек Айдарова отливает кровь. Он с досадой цокает, отпуская руку. Я мгновенно холодею. Так все неправда, что он тут затеял, если прямая фраза расколотила хрупкое стекло симпатии между нами. Да?

Выжидающе смотрю на каменный профиль Богдана. В упрямо сжатые губы летит сигарета, не спрашивая закуривает. Сползает бедрами ниже по дивану и принимая нагловато-вальяжную позу, задирает подбородок, выпуская густую струю вишневого дыма. Сидим в абсолютной тишине и у меня внутри расплавлены иллюзии. Это ответ.

— Ладно, — сползаю с мягкой подушки. — Мне пора.

Цепляю сумку с аппаратурой, встаю. Внутри все обледенело и потрескалось.

— Сядь! — резко. От грубого окрика вскидываюсь, как будто по спине кнутом вытянули. Я наглости через край не заказывала. Выдергиваюсь из захвата. — Юля, сядь, — мягче, — пожалуйста.

Забирает из рук сумку и ставит на место. Без лишних слов снова затаскивает на колени, снова лицом к нему оказываюсь. Крепко кольцует сильными руками, не вырваться не пошевелиться. Втыкается в лицо своим, нахраписто нажимает. Его трясет и колотит, как меня несколько минут назад.

— А если нет? — конкретно наезжает. — Сказал же … — дышит яростно. — До этого сказал, до твоих мыслей. Ты нравишься. Я хочу. Что не так, Юль?

— Не кричи, — сглатываю волнение.

— Не кричу, — рубит задушено. — Ты не слышала, как я кричу. Я блядь даже матом стараюсь при тебе не ругаться. Ты не думала какого я рядом с тобой всегда в кринжовые моменты? Явно не потому, что мне охота на провал посмотреть и постебаться, — гневно высказывает. — Совсем наоборот.

— Богдан, — тоже ярюсь. Ни черта не понимаю. Он то ласковый, как котенок, то злой, как лев. — Хватит. Я спросила то, что посчитала нужным.

— А я тебе нужен, Юль? Такой какой есть? — пытливо смотрит. Ноздри подрагивают, лицевые мускулы искажают привычное выражение лица. Он взбешен до крайности. — Ну хочу и что? — срывается. — Тебя это парит? Мы совершеннолетние. Что такого, что я тебя пиздец как хочу. Ну заморочился. Так не за секс же кафеху организовал. Хотел, чтобы ты наконец поела по-человечески. Не хватала куски, на ходу не перекусывала. Что ты себе надумала?! — орет на меня.

— Замолчи, — зажимаю рот ладонью. — Я спросила ровным счетом другое. Ты тогда сказал, что …

— Да наплевать, что тогда, — выдирается. — Главное, что сейчас! — решительно снимает меня с колен.

Свистом подзывает официанта, закрывает счет и велит упаковать остальное в контейнеры. Заказанное почти в два пакета помещается, потому что мы ни черта почти не съели. Не выбрасывать же.

Вызывает такси, я сижу, поджав ноги, наблюдаю за неистовым тайфуном со стороны. Внутри противоречия схлестываются, образуя такой клубок, что мгновенно тупею от обилия информации и полученных эмоций.

— Машина подъезжает, — протягивает руку. Встаю. Он сокращает расстояние до минимума. Впервые после нашей странной размолвки, нежно-нежно касается губ своими и низко шепчет. — Останешься в моем номере? Со мной останешься сегодня? Не хочу, чтобы ты уходила. Я не трону. Если ты не захочешь, ничего не будет.

— Богдан, — прижалась к окну, будто прям сейчас схвачу и поволоку на кровать. — Я бы не хотела, чтобы кто-то знал, что я …

— Сейчас пойду всем раструблю, — недовольно перебиваю.

У меня индивидуальный номер. Не то, что не захотел вместе с командой, в этот раз хотел побыть один. Бывает иногда у меня. Парни привыкли. Вопросов нет.

— Так и будешь стоять? — хочется постебать Юлю, расслабить, но без толку. Зажата как пружина. Подрываюсь, медленно иду к ней, чтобы не спугнуть. Она и так трясется, как последний лист на дереве. — Ветровку хотя бы снимем? Ты чего боишься?

— Ничего я не боюсь, — дергается. Рваными движениями снимает, протягивает. Подхожу ближе, зажимая тонкую ткань между нами. Чтобы разрядить обстановку тяну улыбку. — Если бы в твоем номере трубу не прорвало, не пошла бы ко мне?

— Мне кажется, что это ты организовал, — мило бурчит.

— Когда бы? — осторожно за плечи обхватываю. — Я все время с тобой был. Так что я ни при чем.

— Нужно было в другой номер идти. Какой предложили.

— В эту дыру? Под потолком? — возмущаюсь. — Мой лучше.

— Как специально все, — сокрушается.

— Юль, — дурею от присутствия. Номер становится тесным реально. И то, что мы вдвоем уничтожает последние сдерживающие факторы. Но я кремень, а это же Авдеева. С ней безумие не прокатит, так что торможусь вопреки буйству тела. — Давай все в холодильник поставлю, а ты иди в душ там, куда нужно. Время позднее, да? — заглядываю в глаза.

Юлин взгляд падает на двуспальную кровать. Твою ж мать, ну люблю я чтобы просторно было и раздвинуть ее нельзя, что теперь. Тяну за подбородок, снова замыкая взгляд на себе.

— Ты помнишь, да? Не трону.

— Наврешь, — в бок втыкается палец. — Получишь.

Закатиться бы от грозного вида, только не выходит ничего. Будоражит мысль, что в одной постели спать будем. Натягиваю на лицо покер-фейс и невозмутимо киваю.

— Даже не парься, — пальцы сами по себе ползут по талии. Тонкая, узкая, такая кожа шелковистая и чуть-чуть дрожит. Сглатываю накопившуюся тягучую слюну. Медленно смаргиваю залет. — Иди в душ, трусиха.

От греха сматываю на балкон. Надо перекурить или просто подышать, не знаю, что надо. Подставляюсь под ветер, благо его на нашем этаже хоть отбавляй.

— Твою мать, — жмурюсь от мучительного стояка. Как спать-то, м? — Сдохнуть можно.

Ведь все же будет, да?

Лишь от одной мысли то в жар, то в холод бросает. Впервые в жизни чувствую не пиздец «типа я на опыте», ведь так и есть и еще на каком опыте. Я беспомощным себя ощущаю. Будто не Юля, а я девственности лишаюсь. Хотя какой лишаюсь, ведь сразу преграду в виде запрета поставила. Никаких «сексов»! Ага. Никаких.

Прочесываю короткий волос на макушке пятерней, вытягиваю перед собой пальцы. Пиздец. Они дрожат. Сам над собой ржу. Дебила кусок, чё. Сразу пафос растерял от одного Юлькиного взгляда. Трясет от нее конкретно. Не от того, что адски хочу, от другого. Влезает она в меня, не спрашивая, льет по нутряку свое зелье.

Трогательная. Наивная. Упрямая. Бесит меня и так тянет. Тянет жесть как. Как ни старался, не смог канаты перерубить. Стена с треском рухнула.

В номере гаснет свет. Ветер рвет футболку, а я глаз не могу оторвать, как Авдеева трамбуется в одеяло и выстраивает стену посреди кровати из думочек и покрывала. Мокрые волосы выбираются из капюшона халата. Обернулась им, как спальным мешком.

Толкаю дверь. Не успеваю зайти, Юля тарахтит.

— Спокойной ночи.

Ошалело наблюдаю, как с головой укрывается одеялом, сворачиваясь в клубок. Из-под комка несется.

— Выключи свет.

— Мне в темноте идти? А если разобьюсь?

— Ты спортсмен, к ударам привык. Доберешься как-нибудь.

— Ночник оставлю?

Тишина. Потом сдавленное.

— Мгм.

На ходу раскидываю шмот. По пути в душ оставляю на полу футболку, штаны стягиваю. Ну и носки ясное дело забрасываю в угол. От Авдеевой лишь кончик носа торчит. В слабом свете ночника наклоняюсь, легонько щелкаю по кончику. Юля делает вид, что спит. Ага. За полминуты отрубилась как же.