— Что, планируешь составить мне компанию?

— Думаю, стоит, — шепчу я, пока его голос из телефона эхом разносится в воздухе.

— Не делай этого, — голос у него надорванный. — Живи ради меня, ладно?

— Но ты же не стал жить ради меня! Я умолял тебя! Я, блять, умолял тебя жить ради меня, но ты решил дать сдаться своим демонам, вместо того чтобы поговорить со мной. Ты обещал! Ты мне обещал!

Я мысленно проклинаю себя, когда смотрю вбок и вижу лишь пустоту.

Блять.

Блять.

Теперь я даже с его призраком поговорить не могу. А если он совсем исчезнет, что тогда?

Моя рука, сжимающая телефон, дрожит, пока я слушаю его голос; в носу щиплет, а губы онемели. Я открываю его «Инстаграм» и листаю фотографии.

Их там сотни — селфи, снимки с игр, фотографии с Майли, Джудом и Кейном.

Несколько с Хейзом.

Но я пролистываю до одной конкретной публикации — которую он выложил в ночь, когда я впервые его трахнул. Это черно-белое, немного размытое селфи, на котором видно только половину его лица, пока он стоит под дождем, а волосы почти полностью закрывают глаза.

Подпись: «Je veux pas partir».

Что в переводе означает: «Я не хочу уходить».

Даже когда он сбегал, на самом деле не хотел этого. В глубине души он хотел остаться со мной, просто не знал как.

— Прес… — бормочу я в тишину, поглаживая пальцем экран. — Если ты хотел остаться, почему не остался? Быть со мной было настолько больно? Боль была такой невыносимой, что ты не мог поговорить со мной? Выговориться мне? Открыться? Если… если бы я крепче тебя держал, ты бы боролся за меня? За нас?

Мой голос срывается, когда на экран падает капля, искажая его лицо и размывая мое зрение.

— Если ты планировал уйти, почему так кардинально изменил мою жизнь, что я больше ее не узнаю? Как мне теперь жить дальше? Я не могу. Все, к чему я испытывал страсть, исчезло. Мне не нужен хоккей или месть. Мне вообще ничего больше не нужно. Ты чувствовал то же самое в те последние секунды? Будто тебе больше ничего не нужно?

Моя челюсть дрожит, когда на экран падает еще одна капля.

— Даже я, малыш?

Он ничего не отвечает, даже его призрак не в силах мне ответить. Лишь его голос с автоответчика эхом разносится в воздухе.

— Вы дозвонились эмоциональному террористу и по совместительству легенде хоккея Престону Армстронгу…

Снова.

— Вы дозвонились эмоциональному террористу и по совместительству легенде хоккея Престону Армстронгу…

Снова.

— Вы дозвонились эмоциональному террористу и по совместительству легенде хоккея Престону Армстронгу…

Рядом со мной тормозит машина. Я вытираю влагу с глаз тыльной стороной ладони, но не обращаю никакого внимания на владельца авто, когда открывается дверь, и вместо этого продолжаю слушать сообщение на автоответчике.

Только когда ко мне направляется мужчина в строгом черном костюме-тройке, я выпрямляюсь, крепче сжимая телефон.

Он бросает на него взгляд, прислушиваясь к голосу Престона в темноте.

Лоренс.

Я сбрасываю вызов, сжимая пальцы в кулак. Может, мне его убить? Отправить вслед за матерью Престона, чтобы ему точно не было там одиноко.

Но с другой стороны, он выглядит как старшая копия Престона, и не думаю, что у меня когда-нибудь поднимется рука причинить боль тому, у кого, по сути, его лицо.

— Здравствуй, Маркус, — говорит он монотонным голосом, и я не могу не вспомнить, как часто Престон называл его роботом.

Я молчу и продолжаю прожигать его взглядом.

Лоренс тяжело вздыхает.

— Даже не спросишь, зачем я здесь?

— Уверен, вы сами мне расскажете.

— Верно, — он переводит взгляд на деревню. — Эндрю сказал, что это ты убил стрелка и мою мать, и еще нескольких человек.

— Ну, и?

— И я хотел бы знать, почему ты настолько лично воспринял месть за смерть Престона. Я бы понял мотив, будь это Кейн или Джуд, поскольку они давно его знают, но тебя я не понимаю.

— Я настолько хорошо его знаю, что один вывод напрашивается сам собой: хуевый из вас родитель получился, раз в момент, когда вы были нужны ему больше всего, вы ничего не сделали.

Он замолкает и прищуривается, а в его взгляде проносится эмоция, которую я не могу определить.

— Да, явсе знаю, Лоренс, и единственная, блять, причина, по которой я не отправляю вас на тот свет следом за ним — это то, что он любил вас. Несмотря на полное отсутствие с вашей стороны родительской заботы, он ни на секунду не переставал любить отца, который его подвел.

— Он… сказал тебе это?

— Ему и не нужно было, — я смотрю на огни города. — Все признаки были налицо. Он хотел, чтобы вы гордились им, до жути боялся вашего неодобрения и делал все возможное, лишь бы привлечь ваше внимание. Он любил вас сильнее, чем вы того заслуживаете.

— Хочешь сказать, что ты заслуживаешь его любви? — он выпрямляется. — Его доверия? Его самых глубоких и мрачных тайн?

— Заслуживаю.

— Кем ты был для моего сына, Маркус?

— Его парнем, — говорю я без колебаний. — Мы состояли в отношениях.

— Хм.

Я хмурюсь. Что это вообще значит? Я ждал подозрительного взгляда, гнева или даже угроз, но Лоренс, похоже, просто о чем-то думает.

Он пренебрежительно отмахивается от меня.

— Сейчас это уже неважно, ваши отношения с Престоном в любом случае долго бы не протянули.

— Кто сказал?

— Логика, — говорит он тихим голосом. — Престону постоянно нужно, чтобы кто-то удерживал его от падения. Кто вовремя поймет, когда его галлюцинации и мозг начинают сбоить сильнее обычного, и примет трудные решения — либо напичкать его лекарствами, либо посадить на поводок. Кто-то вроде меня, Джуда или Кейна.

— Что ж, никому из вас так и не удалось его спасти.

— Как и тебе, Маркус.

Я с трудом сглатываю ком в горле, но прежде чем успеваю что-либо сказать, он спрашивает:

— Если бы он был жив, мы с Эндрю все равно бы вас разлучили, так не лучше ли, что все обернулось именно так?

— Вы быни за что нас не разлучили, — я встаю с ним лицом к лицу. — Если бы он был жив, я бы увез его далеко от всех вас.

Престон

Fais dodo, mon petit trésor,

Maman veille, même quand il fait noir.

Ferme les yeux, garde bien ton ciel,

Si je pars, je serai dans tes ailes.

DORS, mon cœur, oublie les voix,

Quand tu trembles, pense seulement à moi.

Si demain je ne suis plus là,

Dans tes rêves, je te prendrai dans mes bras.

Мама?

Я моргаю, и ее мягкое лицо становится четче. Она похожа на доктора Дюре с ее нежными чертами лица и высокими скулами, каштановыми волосами и тонкими губами.

Ее руки крепко обнимают меня, пока она покачивается взад и вперед, поглаживая меня по спине. Ее хрупкий голос продолжает петь мне колыбельную.

Это та самая ночь, когда она меня бросила.

Она и тогда так сильно дрожала? И ее голос тоже?

Возможно ли, что я был настолько поглощен чувством безопасности, что вычеркнул из памяти воспоминание, насколько сильно она боролась, чтобы остаться на плаву?

А колыбельная все звучит и звучит. Но слова теперь другие, отличаются от тех, что она часто пела мне перед сном.

Почему я тогда этого не заметил?

Французские слова просачиваются в мою голову, словно струйки дыма, и их смысл медленно разрывает меня на части.

Спи, мой ангел, засыпай,

Мама рядом, так и знай.

Закрывай скорее глазки,

Даже вдали — я рядом в сказке.

Спи, мое сердце, забудь шум чужой,

Если дрожишь — в мыслях будь лишь со мной.

Если завтра не приду,

В снах тебя я обниму.

Мое горло сжимается, когда до меня доходит смысл двух последних строчек. Она прощалась?

— Мама… — хриплю я, протягивая руку к ее изможденному лицу. — Не бросай меня.

— Mon chou21, любовь моя… — она гладит меня по волосам, ее глаза блестят в тусклом свете. — Мамочка была такой плохой мамой. Мне так жаль.