Мои губы приоткрываются. Как он вообще… так быстро это понял?

— Но я же душил тебя, — шепчу я.

Его губы изгибаются в игривой ухмылке.

— Не в первый раз. Я уже привык, что ты ходячая катастрофа.

Я ошарашенно смотрю на него, сглотнув так громко, что звук эхом раздался по комнате.

И тут до меня доходит. Я категорическине могу понять этого человека.

Вообще.

На его месте я бы избавился от себя еще целуювечность назад. И все же, даже видя меня на самом дне, в мой самый постыдный момент, он все еще здесь.

Более того, он даже кажется… очарованным. Влюбленным.

И этот взгляд до усрачки меня пугает.

Потому что, кажется, я могу к нему привыкнуть.

Маркус

— Престон?

Тишина.

Я снова стучу в дверь ванной, и мои мышцы напрягаются все сильнее с каждой секундой.

Он сказал, что хочет по-быстрому принять душ, но прошло уже больше получаса, а его все нет.

Приглушенный шум льющейся воды заполняет уши, но сам он не отвечает.

Возможно, мне не стоило отпускать его в душ одного после того кошмара. Хотя не уверен, что смог бы ему помешать.

Он выглядел взвинченным. Глаза стеклянные, спина напряжена, когда он вялыми движениями брел в сторону ванной.

— Я захожу.

Я поворачиваю ручку и радуюсь, что он не запер дверь. Хотя, так или иначе, я бы просто ее вышиб.

Воздух в ванной спертый, насыщенный паром и металлическим запахом проточной воды, — настолько горячей, что зеркало запотело, а плитка покрылась испариной.

Мои босые ноги ступают по влажному полу, мгновенно намокая, а спортивные штаны и футболка прилипают к телу от избыточной влажности. Вода в душе все еще шумит бурлящим каскадом за полупрозрачной занавеской, но Престона там нет.

Нет.

Вместо этого он стоит перед зеркалом, наполовину протертым как раз в месте, где отражается его лицо. Белое полотенце небрежно повязано вокруг его бедер, но остальное тело влажное, поблескивающее под ярким светом лампы над раковиной. Слой крошечных, идеально сформированных капелек воды цепляется за рельефные контуры его груди и пресса.

Покрывают татуировку змеи, которая прямо сейчас выглядит невероятно живой. Буйство черно-серых чешуек, которые едва не выползают из-под кожи, влажно мерцая при каждом движении, а ее толстое туловище обвивает весь его правый бок, словно живая, смертоносная лента.

Словно душит его насмерть.

Я медленно приближаюсь к нему, но он не шевелится.

Не издает ни звука.

Просто стоит, как статуя, высеченная изо льда. Его кожа призрачно-бледная, а губы резко, пугающе синеют на фоне этой белизны. Влажные пряди светлых волос прилипли ко лбу. Его глаза, обычно наполненные неугомонным огнем, совершенно мертвы и безучастно смотрят мимо собственного отражения, расфокусированные и пустые.

Он пугающе отстраненный, оказавшись в плену у призрака, которого видит в зеркале.

Мой взгляд опускается к его груди, к расколу, и что-то во мне меняется. Мне никогда не нравилась эта татуировка, я всегда считал ее отталкивающей, но теперь, кажется, понимаю почему.

Это физическое воплощение чего-то глубокого, что раскалывается внутри него.

Чего именно — не знаю. Но выясню.

Первобытное и неистовое чувство пронзает мои кости. Необъяснимая, раздирающая душу, глубинная потребность защитить это хрупкое создание от того, что живет внутри его самого.

И я не должен этого хотеть. Мне должно быть абсолютно плевать на Престона.

Я всегда был целеустремленным человеком. Нелогичным чувствам нет места в моем образе действий. Я привык все планировать, а значит, у каждого моего решения и шага есть просчитанный результат. И этот результат должен приносить пользу либо мне, либо моей маме — на всех остальных мне все равно.

И все же, глядя на бесчувственное лицо Престона, я принимаю решение защитить его.

Даже от самого себя, если понадобится.

И это не приносит мне никакой выгоды. Вообще.

Забудьте о том, чтобы использовать его, дабы подобраться ближе к внутренним делам четырех семей-основателей. Вообще о том, чтобы его использовать.

Не уверен, когда именно эта цель постепенно исчезла, но теперь мне на нее плевать.

Я слишком близко к нему подобрался — использовать его больше не вариант.

Он не из тех, кого используют, он из тех, кого защищают.

И понятия не имею, что это значит. Я никогда не хотел защищать никого, кроме мамы, и это логично, потому что она моя мать, которая вырастила и защищала меня.

Престон же не сделал для меня ничего, кроме как регулярно меня бесил.

Дело в чувстве завоевания? В необходимости заставить этого дикого мустанга полностью мне подчиниться?

Какова бы ни была причина, я уже стою перед ним и заслоняю зеркало.

А он теперь просто смотрит сквозь меня.

Его зеленые глаза сейчас кажутся мутными, едва живыми, словно у него украли весь свет.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю я четким, твердым голосом.

Он не шевелится, просто продолжает смотреть вперед, пока капля воды падает с его волос и стекает по лицу, словно слеза.

— Престон, — я медленно накрываю ладонью его щеку и нежно поглаживаю кожу большим пальцем. — Малыш, посмотри на меня.

Никакой реакции.

Лишь долгое, гнетущее молчание.

Я делаю шаг ближе, пока моя грудь полностью не прижимается к его, и его ровное, медленное сердцебиение сталкивается с моим.

Мои легкие наполняются его ароматом за секунду.

От него пахнет мной — чистым мылом и ноткой кедра. И я придвигаюсь еще ближе, обвивая рукой его гибкую талию, сливаясь своим телом с его.

— Давай же, мой принц, — я провожу большим пальцем по его щеке. — Не отталкивай меня. Ты же знаешь, я плохо на это реагирую.

Я приподнимаю его подбородок указательным пальцем и касаюсь своими губами его холодных губ.

— Впусти меня.

Он вздрагивает в моей хватке, но в остальном не шевелится, поэтому я повторяю это движение, несколько раз поглаживая его губы своими. Затем высовываю язык, проводя дорожку по его дрожащему рту.

— Малыш… ответь на поцелуй, как в ту ночь.

Я покусываю его нижнюю губу, и он приоткрывает рот, как послушный мальчик. Проталкиваю язык внутрь, встречаясь с его плотью, сначала легко поглаживая, затем пожирая ее.

Из него вырывается стон, похожий на звук, который был похоронен на дне колодца и наконец-то вырвался наружу. Он упирается обеими ладонями мне в поясницу, его пальцы сжимают мою футболку, впиваясь в кожу, пока он моргает.

Его глаза расширяются, когда встречаются с моими, этот неземной зеленый цвет становится ярче, словно в его вены впрыснули вспышку жизни.

Он выглядит дезориентированным, немного озадаченным, как и раньше, когда очнулся и, казалось, забыл, где находится.

Но что-то происходит — от чего я сильнее сжимаю его талию, глубоко вонзая пальцы в его бедро.

Престон закрывает глаза и целует меня.

Точно так же, как на вершине того утеса, он углубляет поцелуй, а я крепче хватаю его за челюсть, наклоняя голову для лучшего угла.

Он стонет мне в рот, пока наши языки ласкают друг друга, яростно сплетаясь, но медленно, так медленно, что мой пульс взлетает до небес.

Все мое тело настроено на него: на его дыхание, прикосновения, на то, как он едва заметно дрожит в моих руках, словно только что воскрес.

— Ты такой вкусный, — ворчит он мне в губы. — Почему ты такой вкусный, Маркус?

Я покусываю его нижнюю губу, все еще удерживая его челюсть в ладонях.

— А ты не хочешь, чтобы я был вкусным?

Он один раз качает головой, даже когда крадет еще один поцелуй, оставляя легкий чмок в уголке моего рта. Это один из немногих случаев, когда он так делает — берет что-то сам, вместо того чтобы просто плыть по течению.

Его взгляд тяжелеет, а губы приоткрываются, поблескивая от слюны и окружающего нас пара.

— Нет? — спрашиваю я, облизывая губы, и его взгляд мгновенно фокусируется на них, а ноздри раздуваются.