Нет.

Стоп.

Я не хочу, чтобы он испугался и сбежал от меня.

Моя рука обхватывает деревянную клюшку, и я провожу пальцами по гладко отшлифованной поверхности.

— Что… — он сглатывает, глядя на клюшку, но вместо дискомфорта или страха его глаза загораются возбуждением. — Что ты делаешь?

— Жду, когда ты ответишь на мой вопрос.

— Какая разница? Просто… — его взгляд метнулся к клюшке, затем обратно ко мне. — Продолжай.

— Пока не ответишь — нет.

— Ты…

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно, Престон?

Он один раз кивает.

Я качаю головой.

— Словами.

— Да, — сглатывает он, произнося это слово едва слышно.

— Полностью.

— Я хочу, чтобы ты сделал мне больно, — ворчит он. — Теперь доволен, кусок дерьма?

— Очень.

Я скалюсь, делая шаг к нему, и он задерживает дыхание.

— Ты… собираешься использовать клюшку? — в его словах звучит некий трепет, словно он сам в это не верит.

— Ага, — я сгребаю в кулак его задницу, и он приподнимается на носочках, когда я с силой опускаю ладонь на красную кожу. — Какое у тебя стоп-слово, малыш?

— Д-друзья.

Я мрачно усмехаюсь ему на ухо:

— Мыникогда не будем друзьями.

— Слава богу, — ворчит он, но его глаза сияют ожиданием.

Живые.

И это заставляетменя чувствовать себя живым.

Сложный. Все в нем такоесложное.

Но суровая реальность такова — я не могу держаться от него подальше.

Престон

Я знаю, о чем ты думаешь, мозг, и клянусь — все не то, чем кажется.

Говорю я… собственному мозгу… а это значит, что мой мозг буквально спорит сам с собой, пытаясь выставить все менее апокалиптичным, чем есть на самом деле.

Потому что как, черт возьми, я должен объяснить самому себе эту катастрофу?

А этоименно катастрофа. Катастрофический пиздец вселенского масштаба.

Сначала у меня случается полноценная паническая атака на глазах у Маркуса из-за моихпроблем. Тех самых, которые доктор Дюре и доктор Фенвик никак не могут решить, потому что вместо медицинских дипломов они, судя по всему, пользуются мудбордами из «Pinterest».

А потом я позволяю тому самому человеку, который стал свидетелем этого прекрасного представления «Престон слетает с катушек в прямом эфире», сделатьэто со мной.

Я даже не знаю, что «это», но оно включает в себя его мощное мускулистое тело, которым он вжимает меня в шкафчик.

Он тяжелый.

А я не люблю тяжесть.

Тяжесть перехватывает горло и щелкает этим болезненным тумблером клаустрофобии — тем самым, который шепчет: тебя заживо раздавят, и ты ничего не сможешь с этим сделать, золотце.

В этом-то и весь смысл быть гетеросексуалом — по идее. Женщины, которых я трахаю, легче. Я могу поднимать их, переворачивать и контролировать каждую секунду процесса. Они не могут меня одолеть. Я им этого не позволяю.

Мои глаза расширяются, потому что… стоп. Маркусу япозволяю.

Я сам выбрал упирать руки в шкафчик, хотя мог дать отпор.

Ударить.

Врезать.

Пнуть.

Он не намного крупнее меня, а драться я умею — по-настоящему, до крови. Я валил с ног стольких парней больше меня, разносил их в клочья и смотрел, как стекленеют их глаза.

Так какого хрена я ничего не делаю? Я реально сам… позволил этому случиться.

Богохульство какое-то.

Попробуй еще раз, мозг. Выдай мне буквально любое другое объяснение этому пиздецу, в который ты нас втянул.

Маркус отстраняется — и вместо облегчения внизу живота вспыхивает что-то странное, сдавливающее и тревожное.

Я все еще чувствую спиной его жар, излучающий мелкие лихорадочные искры, которые скручиваются внутри меня, оседая глубоко внутри.

Воздух становится густым. Наэлектризованным. Мое тело реагирует мгновенно — покалывая, натягиваясь как струна и оживая таким образом, который я категорически не одобряю.

Какого хуя происходит? Серьезно. Я хочу уйти.

Дайте мне запасной выход. Пожарную лестницу. Люк в полу. Что угодно…

Хрясь.

Моя спина дергается, когда рукоятка клюшки впечатывается мне в задницу. Боль взрывается в мышцах, и они сгибаются под ударом.

— Считай, — хриплые нотки его голоса заполняют раздевалку, словно проклятие в форме приказа.

— Что? — я пытаюсь огрызнуться, но на самом деле ощущение от этого удара было настолько охеренным, что меня отвлекает мой возбужденным член.

Хрясь.

Я встаю на цыпочки, вонзая зубы в нижнюю губу, пока стон пытается вырваться наружу, и ему это удается. Частично.

— Два. Считай, — раздается постукивание клюшки о его ладонь. — Дай мне услышать твой голос.

Хрясь.

Я сильнее стискиваю зубы на губе, хотя все мое тело вибрирует от удара, взрывающегося вдоль позвоночника и устремляющегося прямо в член.

Он мгновенно наливается кровью, и моя голова простоотказывается это понимать.

Почему?

Просто… почему?

Его плечо прижимается к моему, я напрягаюсь, но вскоре расслабляюсь. Это всего лишь плечо. Теплое, широкое плечо в сочетании с глубоким, размеренным дыханием, растекающимся по моей спине.

Маркус медленно тянется к моему лицу. Я вижу его большой палец за мгновение до того, как он засовывает его мне в рот, заставляя выпустить нижнюю губу из-под зубов.

И вот его палец у меня во рту, а мой мозг как будто перестает функционировать, не понимая, как я должен реагировать.

Хриплый, низкий голос Маркуса пробирается мне в ухо, словно древнее заклинание.

— Не делай так. Пойдет кровь.

Мои губы дрожат вокруг его пальца.

Хотя в этом-то и весь смысл этого сюрреалистичного опыта. Я истекаю кровью и испытываю боль ради его и своего собственного извращенного развлечения.

Его палец выскальзывает из моего рта, и тяжесть его тела за спиной исчезает. Не успеваю я осознать эту потерю, как прилетает новый удар.

С моего языка срывается стон, и я уже готов вонзить зубы…

— Не смей, — его приказ рассекает воздух резче удара. — Дай мне услышать твой голос, малыш.

Почему?

Нупочему?

— Считай для меня, хорошо?

— Ч-четыре, — шепчу я, а затем тут же поджимаю губы, потому что это былне я. Этот распутный, хриплый, нуждающийся голос не может принадлежать мне.

Под присягой буду это отрицать.

— Хороший мальчик.

То, как он это промурлыкал, посылает мощный разряд прямо в мой и без того ноющий член, заставляя его твердеть с такой скоростью, что пора вызывать неотложку.

Я пытаюсь возмущенно фыркнуть, но звук застревает в горле и превращается в стон, когда он наносит еще один удар, ближе к верхней части бедер.

И, господи боже, — я хочу уйти. Потому что какого черта это ощущается настолько хорошо?

Не просто хорошо. Больше, чем хорошо.

Хорошо настолько, что переворачивает жизнь.

До экзистенциального кризиса.

Я никогда в своей чертовой жизни не был настолько возбужден.

И это меня пугает, потому чтокакого хрена, я?

Существуют разные уровни возбуждения, и, судя по всему, я только что разблокировал «Хорни-Про Макс», и с кем — с Маркусом Осборном?

Это чересчур. Слишком.

Я хочу сдаться.

Друзья.

Вот слово, которое все это остановит. Я смогу уйти и больше никогда не возвращаться.

Вместо этого…

— Пять, — голос срывается, потому что задница пульсирует от боли.

Забудьте о том разе, когда он шлепал меня рукой, — это были детские шалости.

Сейчас? Сейчас все куда жестче.

Боль проникает под кожу и заполняет эту долбаную пустоту внутри меня, пока не начинает переливаться через край.

Я хочу боли.

Еще.

Всю, без остатка.

Даже если неделю не смогу сидеть.

Поэтому, когда прилетают еще два удара, я тяжело дышу, стону, и мое дыхание содрогается, когда я шепчу:

— Шесть… семь.

Запахи дерева и пота наполняют мои легкие, пока я растворяюсь в жжении, позволяя ему скручиваться в каждом нерве.

И вот в чем весь пиздец — я не просто терпимо это принимаю. Яподаюсь навстречу.