Престон тоже крайне умен. Просто у него проблемы с контролем импульсов, которые, я почти уверен, являются своего рода защитным механизмом.

Пугает то, насколько сильно я хочу проникнуть в самые его недра и разобрать его на кусочки.

Я еще никогда раньше так сильно не интересовался другим человеком, и от этого мне не по себе.

Впрочем, не настолько, чтобы я перестал играть в эту игру «тяни — толкай».

Мой телефон вибрирует, и я достаю его.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

Если ты заблокируешь меня еще хоть раз…

Заблокировать.

Я не специально его злю, но он должен усвоить, что у его поступков есть последствия, и я не тот человек, которым можно помыкать в расчете на то, что я буду возвращаться к нему снова и снова.

Это его чувство вседозволенности должно исчезнуть.

А еще он должен отдавать мне больше самого себя.

Мой телефон снова вибрирует.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

Выкуси. У меня десятки левых номеров. Ты будешь продолжать меня блокировать, а я — выносить тебе мозги.

Заблокировать.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

Чего ты вообще, блять, хочешь, Маркус?

Я

Хорошее начало. Вежливее. И никаких угроз.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

Наконец-то ответил, гребаный ублюдок? Когда поймаю тебя, то устрою тебе настоящий пиздец.

Заблокировать.

Он одумается.

Должен.

Престон

Сколько себя помню, в моей голове всегда стоял этот гул.

Громкий, вечно погребенный в сознании вой, таящийся за каждым словом, каждым действием и каждым мгновением бодрствования.

Мы с моим мозгом называем это помехами.

Знаете, то самое чувство, когда слышишь собственные мысли. Вроде потока сознания, словно ты разговариваешь со своим альтер эго, прежде чем заговорить в реальном мире.

Только вот у меня этот гул громкий и никак не затыкается, даже во сне. Это время — его игровая площадка.

Давай сделаем кошмары Престона максимально остросюжетными, — говорят помехи мозгу, переключая каналы и дергая за ниточки, будто я марионетка.

Иногда мне кажется, что помехи и мой мозг — это одно и то же.

Потому что я уж точно не хочу жить с этим постоянным раздражающим гулом, который никогда не утихает, если только я не под сильными таблетками.

И под сильными я имею в виду дозу, от которой едва могу двигать своими вялыми конечностями.

Убить помехи — значит убить мой мозг или заглушить его настолько, что он не сможет издавать ни звука.

Именно это я и сделал сегодня вечером, проглотив сильнодействующую таблетку, — для особо тяжелых приступов.

Джуд бы меня прикончил.

Кейн, наверное, тоже.

Им не нравится, когда я принимаю эту херню, а их нет рядом.

Джуд, скорее, погоняет со мной на байках или устроит очередную кровавую бойню, чем будет смотреть, как я превращаюсь в зомби.

— Тебе ведь это тоже не нравится, — сказал он мне, когда я спросил, почему он так против моего волшебного зелья, приготовленного, ни много ни мало, его братцем. — Тебе явно некомфортно от этих таблеток, потому что они практически полностью стирают твои границы и делают беззащитным, а это неизбежно спровоцирует твои травмирующие воспоминания.

— Вся суть особых таблеток Джулиана в том, что я ничего не чувствую, так что технически никакого травмирующего дерьма не происходит.

— Технически не значит полностью, — он схватил меня за плечо. — Я хочу быть рядом, когда ты их принимаешь, Прес. Так ты будешь знать, что под моим присмотром никто тебя, блять, не тронет.

— Не драматизируй.

— Пообещай мне.

— Оу, ты настолько сильно меня любишь?

— Пообещай, Престон.

— Ладно.

Естественно, я нарушил это обещание, но, эй, технически я не принимал их без присутствия посторонних. Я намекнул доктору Дюре, что сегодня мне понадобится костыль. Ну, знаете, чтобы пережить кое-какую годовщину, которую я ненавижу всеми фибрами своей души.

— Как насчет того, чтобы позвать твоих близких, Престон? — проболтала она. — Например, Джуда? Кейна? Твоего отца?

Джуда точно нет. Он разбирается со своим собственным дерьмом и в последнее время выглядит как ходячий мертвец, да и я уже не ребенок.

До Кейна не дозвониться, — он гоняется за Делавер в другом штате. Этот чувак даже пропустил игру, а это настоящее богохульство, которое должно быть занесено в учебники по истории.

Что касается отца, я лучше подавлюсь собственной блевотиной, чем позволю ему увидеть меня таким.

Он и без того считает меня самым неудачливым неудачником из всех когда-либо живущих, и подтверждать его теории я не собираюсь. Большое спасибо.

Он без остановки звонит мне с самого утра и, наверное, уже послал Ленина притащить мою задницу обратно, но здесь им меня не найти.

На вершине утеса.

Я припарковался так близко к краю, что чувствую, как ветер раскачивает машину, пока я делаю глоток из бутылки моего любимого «Jack Daniel's».

Потому что Джуд прав, я не полностью слетел с катушек — по крайней мере, пока — и алкоголь помогает приглушить этот скрежещущий звук, скребущий по краю моего сознания.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

Снова и снова он имитирует безжалостный вой ветра в темной пустоте.

Это похоже на заевшую в голове песню, — резкую и неправильную, от которой я не могу избавиться, сколько бы ни заливал в горло алкоголя.

Я достаю из кармана зажигалку. Она блестящего черного цвета, и на ней серебристым цветом, сияющим в мягком свете машины, выгравированы инициалыВ.Д.А.

Валери Д. Армстронг.

Все свое детство я смотрел, как мама использует эту зажигалку, чтобы поджигать свои изящные сигареты. Она говорила, что это был подарок отца перед тем, как он ее бросил.

— Ты была очень озлобленной женщиной, ма, — усмехаюсь я, и мой голос звучит так, будто доносится из-под воды. — До самого конца ты так и не признала, что вы с отцом просто не сошлись характерами.

Она была французской светской львицей, обожавшей роскошный образ жизни и хорошее вино. Он был… ну, отцом. Никогда не улыбался так часто, как она, никогда не любил жизнь так сильно, как она. Никогда спонтанно не пел дома.

Наверное, и деньги никогда так сильно не любил. Власть — да. Деньги — нет. Для него они на самом деле не имеют никакого значения.

Он в них родился; она — нет. Позже я узнал, что она пробивала себе путь наверх после того, как сбежала от тяжелого детства во Франции, о котором никогда не рассказывала.

Мама была красивой — и передала свою неземную внешность мне. После развода она обнаружила на своем пороге бесчисленное множество мужчин, готовых одарить ее роскошным образом жизни.

Но что бы у нее ни было, этого всегда было… недостаточно.

Отец дал ей особняк, чтобы мы в нем жили, а также платил щедрые алименты. Мама говорила, что он не дал нам даже ноль целых пять десятых процента своего состояния и что он просто недостаточно сильно нас любил, потому что хотел избавиться от нас и завести новую семью.

Мужчины, которые появлялись в ее жизни после моего отца, никогда не могли сравниться с ним в богатстве или власти, и хотя она получала от них все, что хотела, все равно не была довольна. Мне приходилось выслушивать ее жалобы, пока она топила себя в бутылке своего любимого вина.

Недостаточно богаты. Недостаточно щедры. Простонедостаточно.

Даже если бы она вернулась к отцу — которого ненавидела, потому что он был единственным мужчиной, сказавшим ей «нет», — через некоторое время она бы стала недовольна и им.

Именно это и стало причиной их развода. Она постоянно требовала от него большего, придиралась и регулярно затевала ссоры. Во время своих пьяных выходок орала на весь дом, будя меня.

Я часто наблюдал из-за угла лестницы за их бесконечными ссорами.

Пока отцу это не надоело, и он не отпустил ее.

Она так и не простила его за это. До самого дня своей смерти.

— Он — причина, по которой я стала такой, — сказала она мне однажды, плача над собственной блевотиной после того, как я засунул пальцы ей в рот.