Вот чему я научился, когда она сильно напивалась. Мне приходилось вызывать у нее рвоту, затем отводить в ее комнату и помогать мыть голову. После этого я укладывал ее в постель, пока она бормотала слова, которые я не мог разобрать.

— Я люблю тебя, Престон, ты ведь знаешь это, да? — она шмыгнула носом и погладила меня по волосам. — Mon petit chou… mon trésor.

Мой милый малыш.

Мое сокровище.

Именно так она меня всегда и называла.

Именно это заставляло меня оставаться рядом с ней, хотя иногда она была слишком погружена в жалость к себе, пьянство и погоню за кайфом, который так и не наступал.

И когда она наконец увидела меня в ту ночь ровно пятнадцать лет назад, сломанного и просто… пустую, блять, оболочку, она не смогла этого вынести.

Я откидываюсь на сиденье машины, глядя на зажигалку.

Образы того дня вспыхивают короткой молнией.

Челюсть ноет, пока уши наполняет приглушенное, сдавленное кряхтение, а от запаха одеколона и резкой мяты меня тошнит. На мне лежит кирпич, полностью лишая меня возможности двигаться.

Но все в порядке.

Потому что я смотрю в потолок, на те маленькие звездочки в моей комнате. Иногда они похожи на меня: далекие, оторванные от реальности и просто… не здесь.

Не знаю почему, но вдруг мой омертвевший взгляд устремляется на дверь. Раньше я смотрел на эту дверь неделями.

Когда этот кирпич пришел в мою комнату в первый раз и я не мог дышать.

— Maman? — по глупости позвал тогда ее я, думая, что она пришла проведать меня.

Но это была не мама.

Не в тот раз.

И не в следующий.

Наверное, какая-то часть меня знала, что когда-нибудь она придет за мной.

Она поймет.

Почувствует.

Джуд говорит, что мамы все знают. Мамы должны все знать.

Она спасет меня.

Я ждал и ждал, и наконец она пришла.

Сегодня.

Стоит прямо здесь в своем белом шелковом халате, и ее лицо становится почти такого же цвета, как ткань.

Я всегда хотел, чтобы мама пришла, но в этот момент жалею о своем желании.

Я никогда не видел такого взгляда в маминых глазах. Даже в тот день, когда уходил с ней из отцовского дома, даже когда умерла ее подруга.

Ее красивое лицо бледнеет, глаза становятся пустыми, она неудержимо дрожит, а по ее щекам стекают две дорожки слез.

Моя мама плачет, и все, чего я хочу — это подойти к ней.

Помочь ей.

Но я не могу пошевелиться.

Все, что я могу делать — это смотреть, как она идет ко мне, ноги едва держат ее, а слезы стекают по щекам на шею.

Одним движением она хватает лампу с тумбочки и разбивает его — тот кирпич, что лежал у меня на груди.

С такой силой, с таким ревом, что режет мне уши, — я до сих пор слышу его во сне.

Он оглушил меня до конца моих дней.

Она разбивает его, и он падает вперед, ударяясь головой об изголовье кровати, а затем валится набок на пол.

Мама сжимает меня в объятиях и безутешно рыдает.

— Прости, — говорит она голосом, вперемешку с икотой. — Pardonnez-moi, mon chou9… мне так жаль… так жаль.

Она повторяет это снова, и снова, и снова на английском, на французском — в основном на французском, — и ее слова едва слышны.

Но это не важно. Потому что мама наконец-то спасла меня.

Я крепче обнимаю ее, зарываясь носом ей в грудь, пока она прижимает меня к себе.

От мамы пахнет вином и ее нежным жасминовым парфюмом. Безопасностью и любовью.

— Все в порядке, — шепчу я. — Я в порядке, ма. Перестань плакать, пожалуйста.

Но она начинает только сильнее плакать, ее рыдания эхом разносятся в воздухе.

Не знаю, сколько мы так просидели, но в конце концов она выносит меня из комнаты, запирает ее на ключ и отводит в свою.

Но не перестает плакать, ни когда ведет меня в душ и моет, ни когда укладывает в постель и целует в лоб.

Она вытирает глаза, но накатывает новая волна слез, и она снова срывается.

Я вытираю ее слезы.

— Pleure pas, Ma. Je t'aime10.

— Je t'aime plus fort, mon petit trésor11.Теперь мамочка все знает. Засыпай. Мамочка со всем разберется.

— Правда?

— Правда.

— Споешь мне колыбельную?

— «Fais dodo»?

Я радостно киваю.

— Да!

Она крепко прижимает меня к своей дрожащей груди, ее пальцы гладят мои влажные волосы. Голос наполняет комнату и мои уши, как мои самые любимые воспоминания.

— Fais dodo, mon petit trésor12 …

Это был последний раз, когда я видел свою мать.

Живой, по крайней мере.

На следующий день я проснулся и увидел у своей постели отца.

Он тоже обнял меня с этим виноватым выражением лица. Похожим на то, что было у мамы.

Мне это не понравилось.

Мама и отец никогда так часто меня не обнимали. Особенно отец.

Тогда я понял, что причиной тому была смерть мамы в результате несчастного случая.

Это был не несчастный случай — она покончила с собой, проглотив огромную дозу таблеток.

В записке, которую я потом нашел, было написано лишь: «Мне жаль, Престон. Очень жаль. Надеюсь, однажды ты меня простишь».

Годы спустя, когда я начал отбиваться от рук, ту записку мне отдал не отец, а бабушка, — потому что она ненавидит меня за то, что я такой неудачник.

Протягивая мне эту записку, она сказала:

— Ты уже убил свою мать. Даже не думай разрушить жизнь еще и своему отцу.

Отец до сих пор думает, будто я верю, что мама умерла от отравления алкоголем — именно эту версию он мне подсовывал. Наверное, не хочет, чтобы я винил себя в ее смерти.

А может, просто переживает о репутации семьи.

Впрочем, это не важно. Потому что, было ли это отравление алкоголем или самоубийство, я знал, что причиной был я.

Она сказала, что со всем разберется, и выбрала такой путь решения проблемы.

Потому что она не могла мне помочь.

Никто не мог.

Ни мама, ни отец.

Ни врачи.

Ни таблетки.

Ну, таблетки хотя бы могут заставить меня утонуть.

На какое-то время.

Моя хватка ослабевает, бутылка алкоголя падает рядом с пассажирским сиденьем и разливается по земле.

Я знаю, что должен потянуться за ней, но мое тело парит, как те звезды на потолке моей детской спальни.

Парит, и парит, и…

Исчезает.

Как моя мама.

Может, мне стоит пойти поговорить с ней.

Эй, мам. Почему ты меня бросила?

Ты говорила, что отец бросил меня, а ты никогда так со мной не поступишь, так почему…?

Неужели я настолько отвратителен?

Неужели я настолько… уродлив?

Если я спрыгну с этого утеса, возможно, найду ее на дне, и тогда она расскажет мне, почему так сильно испугалась, когда увидела меня.

Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы запер дверь, чтобы она ничего не увидела и не решила меня бросить.

Я был бы тише — самым тихим, — даже если было больно. Даже если я не мог дышать.

Я бы… избавил ее от необходимости видеть меня таким.

Экран моего телефона загорается, и я хватаю его вялыми движениями и дрожащей рукой.

Джуд?

Не плохо бы ему найти меня, иначе я без шуток спрыгну в этой машине с утеса.

Вместо Джуда я вижу на экране другое имя. То самое, которое так драматично записал как «Ублюдок, Который Меня Заблокировал».

Мне стоило отклонить вызов, но я провел пальцем по экрану, чтобы ответить, и включил громкую связь, потому что мне лень подносить телефон к уху.

— Ты купил мне мотоцикл вместо того, чтобы поговорить со мной? — спрашивает он, как только я отвечаю.

— Хм-м.

— А просто нормально поговорить вместо того, чтобы швыряться своими деньгами, слабо?

— У меня есть только деньги.

— Говоришь как мой отец.

— Приветики, проблемки с папочкой. Давай создадим группу эмоциональной поддержки.

Он замолк, так что я подумал, что он в очередной раз меня заблокировал. Именно это он и делал последние две недели.

Просто действуя мне на нервы, блять.

Он заставил меня привыкнуть к той хуйне, которую сам же и начал, а затем выбил почву у меня из-под ног.