— Ты настолько боишься моих прикосновений? — бормочет он хриплым, глубоким голосом.

— Я ничего не боюсь. Ипрекрати трепаться.

Я нацеливаюсь на шайбу, но его клюшка сцепляется с моей, наши плечи прижаты так плотно, что невозможно оторваться от него и выполнить хоть один из моих привычных быстрых маневров. Все знают, что я не создан для таких затяжных столкновений. Это работа Джуда, и именно поэтому он всегда заступается за меня в драках.

Но сегодня я не сдвинусь с места — буду стоять насмерть.

Из-за отсутствия защиты я чувствую каждый изгиб его мышц, жар его кожи и абсолютную мощь этого зверя.

Маркус наваливается сильнее, едва не сбивая меня с коньков. Его сила бьет как таран, выбивая воздух из моих легких, пока я пытаюсь удержать равновесие. Я напрягаюсь, и он снова давит на меня, пока в ребрах не начинает пульсировать боль.

— Сдавайся, — выдыхает он, ударяясь своим шлемом о мой, и от его слов веет жаром. — Тебе никогда не превзойти меня. Особенно учитывая, что ты привык играть чисто.

— Пошел… ты…

— С удовольствием, — он ухмыляется, сверкая капой. — И ты даже не представляешь, скаким.

Затем он наваливается на меня всем своим весом, мои ноги сопротивляются изо всех сил, едва удерживая меня в вертикальном положении, пока он толкает меня назад.

— Чувствуешь? Как сильно я правда, — толчок. — Правда, — толчок. — Хочу дотронуться до тебя, малыш?

В этот момент происходит кое-что странное.

Не странное — богохульное — и это ударяет по мне так сильно, что я теряю концентрацию.

Маркус проскальзывает мимо меня и забивает.

Я слышу, как это происходит, но не вижу.

Не могу.

Я уже отвернулся, отказываясь смотреть на него.

Потому что в тот момент, когда он давил на меня каждой унцией этой нечестивой грубой силы, говоря, как сильно хочет — ну, выпоняли — мой член, блять, дернулся.

И теперь он становится до боли твердым в моих шортах.

Блять.

Нет.

Ни за что.

Пора доктору Дюре и доктору Фенвик сварить какую-нибудь совершенно новую отраву, чтобы быстренько это исправить. Потому что это, блять, просто не может сейчас происходить.

Напряженная рука обвивается вокруг моей талии, большая ладонь в перчатке ложится мне на бедро.

Я должен был вздрогнуть.

Отскочить.

Врезать ему.

Моя голова должна была взорваться от белого шума, перекрывающего дыхание и коротящего мозг.

Но ничего… не происходит.

Звуки приглушаются до тихого гула, а ощущение его теплой руки отдается прямо в моем члене.

Моемраспущенном члене, который начисто лишен способности, блять, прочувствовать обстановку.

Или то, как сильно я ненавижу этого ублюдка Маркуса.

Стоп. С каких это пор я стал называть его в своей голове Маркусом?

— Итак, — его грубые слова льются мне в ухо, а горячее дыхание щекочет кожу. — С чего начнем?

Престон

Я не гей.

Серьезно. Абсолютно точно нет.

Клянусь жизнью своей, чтоб меня молнией прибило, если я вру.

Вообще не шучу. Я не смотрю на парней так же, как и на девушек.

Я всю жизнь провел в раздевалках, лицезрея обнаженных мужиков, и ни разу ни на кого не посмотрел так, чтобы у меня встал.

Ни разу.

И раз уж речь зашла об этом, я вообще-то считаю, что мое тело лучше их. Я из тех парней, кто начинает мериться со всеми членами просто чтобы напомнить им, кто тут действующий чемпион. Кроме Джуда. О нем мы говорить не будем. Джуд — серьезный конкурент по этой части, обсуждать которого я отказываюсь.

Токсичная маскулинность, бла-бла-бла. Классическая чушь натуралов.

И натуралыне возбуждаются от других парней. Это буквально правило номер один в «Пацанской Библии».

Что делает крайне тревожным тот факт, что я, Сертифицированный Стопроцентный Натурал, только что словил космический стояк от того, что меня загреб в охапку ублюдочный соперник, которого я ненавижу с силой тысячи солнц.

И сейчас, когда его рука лежит у меня на бедре, мой мозг коротит так сильно, что он аж дымится.

Это бессмысленно.

Меня годами впечатывали, роняли, сбивали с ног и складывали пополам, как белье для стирки, и у меня ни разу даже из жалости ничего не дернулось.

Так какого хрена…

Ау? Мозг? Не помешала бы пояснительная бригада. Стикер? Всплывающее окно? Буду признателен буквально за любую форму связи. Заранее спасибо.

Тишина.

Потому что, судя по всему, мое тело перехватило управление, а разум сменил статус на: «Оффлайн, удачи, сучка».

Рука исчезает, вырывая меня из оцепенения, под которое я только что попал. Я резко оборачиваюсь, а затем замираю, когда Маркус зубами стягивает перчатку, бросив шлем и клюшку на лед.

И я снова пялюсь на синяки.

Моя метка.

Нет. Какая вообще разница?

Видимо, моим глазам есть разница, потому что они отказываются смотреть куда-то еще.

Его влажные волосы падают небрежными прядями на лоб, несколько лезут в эти невероятно темные глаза — такие темные, что по моему позвоночнику пробегает странная мелкая дрожь.

И почему-то, черт возьми, я нахожу все это… завораживающим.

Нет. Абсолютно нет.

Этоне завораживает.

Пугает — да. Завораживает — нет.

Удали эту мысль, мозг. Сожги. И закопай в землю поглубже.

Маркус бросает перчатки на лед и сокращает расстояние между нами, но я откатываюсь назад прежде, чем он успевает до меня дотянуться.

— Какого хрена ты творишь?

Мой голос звучит не так язвительно, как мне хотелось бы, а этот раздражающий стояк все никак не расслабится. Кажется, стало только хуже, и он с каждой секундой все сильнее распирает мои компрессионные шорты.

— Трогаю тебя, — он продолжает катиться вперед, пока я скольжу назад, покрепче перехватывая клюшку. — Мы же об этом договорились, помнишь?

Мне не нравится его взгляд. Во-первых, он не ухмыляется и не скалится, как тот самодовольный ублюдок, которым он и является, что явно не к добру. Во-вторых, в его глазах блестит какой-то хищный огонек, будто он прикидывает, как бы поудачнее меня сожрать.

Я, Престон Армстронг, жрущий людей на завтрак, оказался на грани того, чтобы сожрали меня?

Срочно вызовите доктора Дюре. Я психологически умираю.

Я вздергиваю подбородок и говорю высокомерным тоном, который берегу для всяких холопов:

— Тыуже потрогал меня.

— Нет, — его низкий голос разносится вибрацией. — Я даже не начинал. Пришлось снять перчатки, чтобы как следует тебя почувствовать.

Мы вступаем в этот нелепый танец: я качусь спиной назад, он наступает с поразительным упорством.

— Я засуну тебе ногу в задницу, если ты продолжишь этот идиотизм.

Он смеется. Смеется. Я и не знал, что он физически способен издавать такой звук, но пожалуйста. Но не беззаботно. А мрачно.

— Твоя очаровательная защитная реакция начинает мне нравиться.

— Не привязывайся. Я кусаюсь.

— М-м-м. Насколько сильно?

Этот мудак проводит языком по нижней губе, а затем прикусывает уголок зубами.

И теперь его губы влажно поблескивают красным, и мне нужно срочно отвести от них взгляд, потому что какого хрена вообще сейчас происходит?

— Могу откусить тебе голову, — я скалюсь в своей привычной вызывающей манере, но он лишь улыбается, выглядя слишком уж довольным тем, что сейчас происходит, — что бы это ни было.

— Жестоко. Знал, что ты особенный.

Что-то шевелится под моими ребрами, не уверен что именно — наверное, какая-то болезнь, которую доктор Фенвик еще не обнаружил, но, к счастью, сейчас мне думать об этом не нужно.

К несчастью, однако, моя спина влетает в оргстекло — нет, в не защелкнутую дверцу штрафного бокса. От удара она распахивается, и я скольжу по гладкому льду, теряя равновесие, пока моя клюшка со звоном падает куда-то в сторону.

Большие руки хватают меня за талию, распластываясь по спине. Обнимают? Пытаются удержать на ногах?

Какими бы, блять, ни были его намерения, они с треском проваливаются, потому что мы влетаем в дверной проем и вваливаемся внутрь в мешанине коньков, скрежета и адского грохота.