Ты увидел мои сломанные осколки и все равно остался, и я хотел этого, но мысль о том, что однажды ты уйдешь, наводила на меня ужас. Поэтому мне пришлось оттолкнуть тебя раньше, чем ты оттолкнешь меня.

Пришлось бросить тебя раньше, чем ты бросишь меня.

Даже если это причиняло боль.

Даже если… я на самом деле не могу держаться от тебя подальше.

Я мог притворяться, но ты постоянно воскрешаешь ту версию меня, которую я, как мне казалось, давно убил.

Которая хочет бороться, исцеляться, перестать пытаться кровью заполнить дыру внутри.

Иногда я ненавижу тебя за это, но эта ненависть быстро уходит. Просто надеюсь, что я не настолько сильно тебе противен.

Но ничего страшного, если с этой надеждой я опоздал — знаю, что был тем еще ублюдком, и не собираюсь оправдываться.

Когда ты получишь это письмо, меня уже запрут в психушке с врачами отца.

Потому что я снова упомянул имя доктора Дюре при отце.

Доктор Дюре была моим психотерапевтом со дня смерти мамы. Но ее не существует.

Я однажды заговорил о ней, когда мне было одиннадцать, после чего меня всевозможными способами обследовали. Я, кстати, забыл об этом, что, в общем-то, нормально. У моего мозга есть привычка удалять какие-то воспоминания по собственному желанию. Доктор Фенвик (этот настоящий, клянусь) называет это защитным механизмом.

Эти игры разума настолько засрали мне мозги, что сыграли злую шутку уже со мной.

Вернее, с моей головой, как одна из тех звезд на потолке моей детской спальни.

Она похожа на маму и носит ее девичью фамилию, потому что мне нравилось думать, будто я разговариваю с матерью.

Я часто забываю, что она лишь плод моего воображения, и сегодня вечером вслух жаловался на нее. Отец услышал мое нытье, и ему пришлось вмешаться. Теперь мне выписали талончик в психушку.

Я еще и про Ленина сказал. Правую руку отца, который избивает меня по его поручению.

Прозвучит безумно, но, кажется, его тоже не существует. Потому что на днях я видел записи с камер видеонаблюдения, и, судя по всему, я сам спустил себя с лестницы, когда думал, что меня избивает Ленин.

Больше копаться в этом не стал, потому что и так понятно, что его тоже не существует.

У меня настолько беда с башкой, что я выдумал двух совершенно воображаемых людей, чтобы они заняли места мамы и папы в моей жизни.

Разве ты не рад, что избавился от такого психа еще и с сорванной вишенкой?

Не смешно, знаю.

Как-то письмо затянулось, и я к этому моменту уже ничего не чувствую.

Не знаю, зачем пишу тебе все это, Маркус. Я не прошу об еще одном шансе, которого явно не заслуживаю, и уж точно не прошу тебя меня ждать.

Может, мне просто хотелось рассказать тебе всю правду. Как и когда ты обнимал меня перед сном или спрашивал, что случилось, но слова просто застревали в горле.

Надеюсь, это ответит на некоторые твои вопросы, каким бы неприглядным ни было это откровение. И надеюсь, ты знаешь, что ты самый лучший любовник, о котором только можно мечтать.

А я — худший.

Прости, что потратил твое время.

Давай будем теми, кем никогда не смогли бы стать.

Друзьями.

Престон

Маркус

Последние несколько дней я просто плыл по течению.

Просто… существовал.

К черту хоккей и мою карьеру. Да, я приходил на тренировки и играл, но меня там будто не было.

Единственная причина, по которой я вообще еще выхожу на лед — это возможность почувствовать присутствие Престона.

В холоде арены я чувствую его тепло, окутывающее меня, когда его тело прижимается к моему. Могу представить, как он кружит вокруг меня в той бесячей манере, которую так обожал.

По крайней мере, тогда я был центром его Вселенной.

И мне нравилось чувство, что все его внимание принадлежит мне. Нравилось ловить в ловушку того, кого невозможно поймать.

Касаться неприкасаемого.

Пусть даже на мгновение.

Все эти последние месяцы Престон всегда был таким отстраненным — кого я мог коснуться на мгновение, но не мог удержать.

А теперь, благодаря его письму, я наконец знаю причину.

Возможно, он и довел до совершенства искусство казаться нормальным. Даже очаровательным. Но он молча страдал, держа в себе весь тот ужас, который с ним случился.

Он зарыл его глубоко внутри, притворяясь, будто ничего не случилось. Позволил пережитому насилию гнить внутри, пока оно не забрало его.

Пока он сам непозволил ему забрать себя.

А я не смог это остановить.

Все, что я мог сделать — это убивать как маньяк.

Как только отец предоставил мне имена и адреса, я ушел в это с головой.

Вубийства.

Месть.

Сначала убил ублюдка, который продал тем людям нелегальное оружие, затем того, кто удалил все записи с камер видеонаблюдения, а потом добрался до того, кто нажал на курок.

Удивительно, но для первого раза убийство далось мне слишком легко и естественно. Жизнь, которой я никогда не хотел — быть частью «Венкора» и пропитанного кровью мира отца, — все равно настигла меня, но я ни о чем не жалею.

Я бы снова прошел через это все ради него. Я пообещал, что буду убивать ради него, и я сдержу свое обещание.

В отличие от него.

Вспышка гнева снова проносится через меня, — настолько сильная, что я едва могу ее сдержать.

Мне хочется врезать ему, встряхнуть его, обнять, потом пнуть и, блять… спросить почему? Какого черта он меня бросил?

Простопочему?

Как он мог так со мной поступить?

Но я не могу спросить его об этом, потому что его больше нет. Остается толькоубивать.

Наверное, я чувствовал то же, что и Престон, когда он проломил голову тому учителю.

Освобождение.

Но когда я полосил лицо ублюдка, нажавшего на курок, когда распял его на дереве и вырезал ножомПРЕС у него на груди, а потом засыпал его конфетами со вкусом манго, никакого освобождения не наступило.

Никакого чувства удовлетворения.

Была лишь пустота и напоминание о том, что Престона больше нет.

Именно тогда он и появился — когда меня охватило это ощущение пустоты. Прислонился к дереву, озаряя меня своей ухмылкой с ямочками на щеках.

— Запорол свое первое убийство, оставив после себя слишком много улик, Осборн. К тому же, почерк у тебя корявый. Кто-нибудь вообще сможет прочесть эти каракули? Никто, кроме меня, тебя бы не нанял. Разве ты не везунчик?

Но когда я потянулся к нему, он исчез.

Поэтому я подумал, что, возможно, чувствую пустоту из-за того, что тот стрелок был всего лишь наемным убийцей, как и сказал отец. Тот, кто должен заплатить за смерть Престона — это заказчик.

Маргерет Армстронг.

Бабушка Престона.

Она хотела убить Вайолет, потому что та — незаконнорожденная дочь ее мужа, но это сейчас неважно.

Важно лишь то, что Престон погиб из-занее, а у нее хватило наглости сидеть на его похоронах с невозмутимым лицом.

Эта женщина отняла у меня моего Престона и должна сполна заплатить по счетам.

Вот почему я в ее доме.

Судя по всему, Лоренс обо всем узнал и вышвырнул ее из особняка Армстронгов, поэтому сейчас она живет в этом доме в пригороде Нью-Йорка.

Но изгнания из семьи недостаточно.

Даже смерти будет мало.

Я смотрю на нее сверху вниз, пока она крепко спит; кожа на ее лице натянута, и она издает тихие хрипы в оглушительной тишине.

Как она смеет спать после того, как убила собственного внука?

Хотя он и говорил, что она называла его сумасшедшим.

Этого уже достаточно, чтобы она сдохла.

Я поднимаю руку в перчатке, сжимающую нож, и всаживаю его вниз, прямо ей в глаз. Она кричит, резко просыпаясь, тянется руками и размахивает ими, а я наношу второй удар — на этот раз в другой глаз, а затем выдергиваю лезвие.

Никаких чувств.

Как и все остальное больше не приносит мненикаких чувств.

Единственное, что вызывало хотькакие-то чувства, вырвали из моих гребаных рук из-за этой женщины.