Престон.

Мои губы дрожат, и на секунду кажется, будто все вокруг в этой ночи кренится. Я глушу мотор, и внезапная тишина становится настолько острой, что я ощущаю ее дыхание под кожей, глядя на это мифическое создание, стоящее прямо по центру светового луча, промокшее до костей.

Престон выглядит неземным.

Таким красивым, далеким и… неправильнохрупким, и от этого во мне что-то обрывается.

Чувство настолько чуждое, что заставляет меня сильнее сжать руль.

Кашемировое пальто свисает с его плеч, ткань прилипла к рельефным мышцам, — с нее непрерывно капает вода. Рубашка под ним промокла насквозь, облепила грудь и стала почти прозрачной. Бледная татуировка в виде раскола на его груди поблескивает каждый раз, когда на нее попадают капли дождя. Волосы потемнели и мокрыми прядями прилипли ко лбу, а по лицу ручейками стекает вода.

Но его глаза — эти волшебные зеленые глаза — слишком ярко блестят в свете фары. В них горит напряжение, которое я не могу прочесть.

Слишком неподвижный.

Слишком тихий.

Я стягиваю шлем, вода стекает по коже моей куртки, а он не шевелится и даже не моргает. Просто стоит в луче света, будто его здесь и нет.

Будто я смотрю на человека, сотканного из дыма. Боюсь, если внезапно к нему прикоснусь, он исчезнет.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, и мой ровный голос громко разносится в тишине.

Молчание.

Ни слова.

На секунду мне кажется, что это призрак Престона. Который ускользает туда, откуда я не смогу его достать.

— Разве не здесь ты хотел меня видеть? — шепчет он тихим, срывающимся голосом.

Я медленно делаю один вдох.

— Никогда не хотел видеть тебя под этим чертовым дождем.

— Что ж. А получишь здесь.

Ветер пронизывает нас насквозь, и он дрожит так сильно, что я слышу, как стучат его зубы. У меня перехватывает горло, когда что-то горячее вспыхивает в груди.

— Как долго ты здесь стоишь, Престон?

— Не знаю.

— Не знаешь?

Он пожимает одним плечом в жесте, больше похожем на капитуляцию.

— Сначала я пошел на арену, но там была твоя команда, поэтому я решил, что лучше подожду тебя здесь.

— Ты проторчал здесь, блять, несколькочасов? — слова получаются слишком резкими. Потому что какого черта он мерзнет здесь, как безрассудный идиот? У него завтра игра, ради всего святого.

Он свирепо смотрит на меня. Эта мелкая зараза реально пялится на меня.

— Ты сам не отвечал на мои сообщения. Это твоя вина.

— Моя вина?

— Да, а значит ты должен ее загладить.

— Что?

Он шагает ближе, с его подбородка стекают капли дождя.

— Замолчи.

Его голос дрожит, но рука твердая, когда он хватает меня за лацкан куртки, сжимая холодными пальцами кожу прямо у моей ключицы.

Прежде чем я успеваю сообразить, какого черта он творит, Престон рывком притягивает меня к себе и целует.

Жестко.

Отчаянно.

Будто пришел сюда тонуть и решил утащить меня на дно вместе с собой.

Его поцелуй напряженный, шокирующий, без намека на нежность. У него вкус дождя, горечи и чего-то теплого и первобытного. Чего-то настолько первозданного, что я даже не могу подобрать этому название.

Его губы холодные, почти онемевшие, но он вторгается в мое личное пространство с какой-то надрывной тоской, от которой перехватывает дыхание. Будто он умирает и должен сделать свой последний вдох.

В том, как целуется Престон, есть что-то раскованное. Какая-то невинность, неопытность, но при этом полно глубинной энергии, будто он никогда раньше не целовался.

Или, может, никогда не целовался так.

От этой мысли я низко рычу, и по моему позвоночнику пробегает дрожь.

Я зарываюсь пальцами в его мокрые волосы, сжимая их в кулак, и запрокидываю его голову назад, чтобы протолкнуть язык глубже в его горло. Из него вырывается тихий стон, который попадает прямо в мою напряженную грудь.

Блять.

Гребаный ад.

Бля-я-ять.

Кажется, я могу целовать его так целую вечность.

Престон сильнее цепляется за мою куртку, пытаясь притянуть меня еще ближе, несмотря на то что его трясет так сильно, что он едва держится на ногах. Дождь скользит между нашими губами, его дыхание горячее на фоне холодного ночного воздуха, а от нашей кожи в местах соприкосновения идет пар.

— Маркус, — говорит он срывающимся голосом.

Я прерываю его очередным поцелуем, и он стонет мне в губы. На этот раз поцелуй получается глубже, поглощающий все, что он собирался сказать.

Будет лучше, если он помолчит. Когда говорит, меня это только бесит, а сегодня вечером мне совсем не хочется с этим разбираться.

Моя вторая рука скользит к задней части его шеи, и холодная кожа мгновенно вспыхивает жаром под моей ладонью. Я чувствую его бешеный пульс, будто его тело не может переварить происходящее между нами.

— Блять, — выдыхаю я ему в губы, касаясь своим лбом его. — Ты не можешь постоянно решать наши проблемы поцелуями.

— Но могу попытаться, — едва слышно шепчет он, касаясь своими холодными губами моих.

— Я думал, тебе не нравится меня целовать.

Его полуприкрытые глаза скользят к моим губам.

— Я мог и соврать.

— Твою мать, — глухо рычу я. — Я так-то должен на тебя злиться.

— Ты и злишься, — бормочет он, впиваясь пальцами мне в шею. — Вот почему это ощущается так… хорошо. Потому что с тобой.

Что-то внутри меня ломается.

Я называю этосложностью по имени Престон, но, возможно, из нас двоих сложный именно я.

Потому что, глядя в его мягкие глаза, я понимаю, что позволил бы этому засранцу получить все, что он, блять, захочет.

Включая мой рассудок.

— Ты хоть понимаешь, что несешь, Престон? — слова вырываются из моего горла низко, сдавленно и бесконтрольно.

Он снова касается своими губами моих — один вздох, тепло, затапливающее холодный, мокрый дождь.

— Мгм.

— О, малыш. Ты реально попал.

Престон вжимает меня в себя и шепчет:

— А, может, этоты попал.

Возможно.

И, возможно, я мчусь по темной дороге с выключенными фарами.

Но если в конце я врежусь в него, оно того стоит.

После этой ночи Престон будет полностью, категорически и неоспоримо, блять, моим.

Престон

Если кто-нибудь спросит меня, с какого хрена я здесь оказался, ответить я не смогу.

А вот просто такполучилось.

И это мой мозг во всем виноват, — его вините.

На пару с несуществующим рассудком.

А еще этого мудака, которому я, кажется, физически не способен сопротивляться.

Понятия не имею, как, блять, мы оказались в его комнате, потому что он целовал меня всю дорогу до нее, пожирая мое лицо; тянул за волосы, параллельно избавляясь от нашей мокрой одежды.

Мы разбросали ее по лестнице, пока он вжимал меня в стену, лаская повсюду, целуя везде, куда только могли дотянуться его губы, пока меня не начало трясти.

Но черт возьми. Я-то думал, что это я реально сексуально озабоченный — чистая правда, кстати. Видели бы вы меня, когда я убиваю. Даже Джуд говорит, что я превращаюсь в маниакального психа без тормозов. Но это просто цветочки по сравнению со стихийным бедствием по имени Маркус Осборн.

Он не простоцелует меня, он, кажется, поставил себе цель меняподчинить: его пальцы впиваются мне в челюсть или сжимают волосы, а язык не только воюет с моим, но и укрощает его.

Его руки не просто снимают с меня одежду, а обнажают меня, проникая в самую сущность моей души, готовые вытащить все мои внутренности прямо к его ногам.

И только когда он толкает меня на кровать, а мой твердый член выпрямляется по стойке смирно, я понимаю, что абсолютно голый, а он все еще в джинсах и влажной белой футболке, которая облепляет его литые мышцы.

Я приподнимаюсь на локтях, а он наблюдает за мной, расстегивая джинсы, и его тяжелое, рваное дыхание разносится в тишине, прерываемой лишь шумом проливного дождя за окном.