Но он уже это сделал.

— Но почему дело тогда не только в сексе? Так было бы намного проще, — бормочу я, проводя рукой по лицу.

— Когда все изменилось?

— Не знаю.

— Примерно, когда ты согласился на ваши отношения?

— Возможно. Мне просто… нравится проводить с ним время в его крошечном, но теплом доме. Нравится, что, несмотря на свою напряженность, он внимательный и заботливый. Всегда готовит мне невероятно вкусную еду и дает эти нелепые конфеты со вкусом манго, от которых я теперь зависим, словно снова вернулся в детство. А еще я провожу много времени с его мамой. На днях мы втроем ходили кататься на лыжах, и она купила мне горячий шоколад. Она невероятно крутая — обнимает меня и говорит, как рада, что у Маркуса есть я. Я? Можете в это поверить? Уж поверьте, я не вру. В общем, мне очень нравится Джун, и я завидую, что у меня никогда не было такой мамы, как она. То есть, да, я… я правда хочу быть с ним, ноне могу.

Доктор Дюре что-то записывает в свой блокнот, но не задает ни одного из своих привычных неприятных вопросов.

Просто продолжает строчить, строчить и строчить, и этот скрежет ручки по бумаге ощущается так, словно она скребет ею прямо по моему черепу.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

— Скажете хоть что-то? — огрызаюсь я.

Она замирает, поднимая на меня взгляд.

— А что ты хочешь от меня услышать?

— Не знаю, вашу эту психотерапевтическую чушь. Спросить, почему я слетаю с катушек сильнее обычного? Почему… глушу себя таблетками больше, чем когда-либо в жизни?

— И почему?

— Потому что… потому что… Маркус считает меняидеальным прекрасным принцем, которого ему все мало, но лишь потому, что я прячу свою уродливую сторону взаперти под семью замками.

— Почему тогда ты открыто не расскажешь ему о своем прошлом, Престон? Если тебе тяжело говорить об этом с ним лично, ты можешь отправить письмо, написать на электронную почту или сообщение. Если изложишь все на бумаге, может стать легче.

— Блять, нет! Я… я лучше сожру те же самые таблетки, которыми покончила с собой моя мать, чем позволю ему это увидеть.

— Увидеть что?

— Гниль внутри меня.

— Думаешь, он испугается?

— Нет. Он испытаетотвращение.

— И тебя это пугает? Что он заглянет тебе в душу?

— Нет, — я давлюсь этим словом. — Меня этодо смерти пугает.

— Почему?

— Потому что тогда он уйдет, — я резко вскакиваю и шагаю к ней. Она даже не шевелится, когда я встаю прямо перед ней, сверху вниз глядя в ее темные, ничего не выражающие глаза. — Как мама.

— Думаешь, он покончит с собой? — ее голос звучит как у робота, словно скрежет пробирается прямо в мой череп.

— Нет. Но самоубийство — не единственный способ уйти из чей-то жизни. Отец жив, но он бросил меня уже очень давно, — я медленно протягиваю к ней руку, но она не отстраняется. — Вы ведь тоже однажды уйдете, верно?

— Только если ты сам этого захочешь, не…

— Замолчите, — я прижимаю ладонь к ее лицу. — Думаю, будет лучше, если я прикончу вас всех прямо сейчас и положу конец этой паранойе. Тогда больше никто меня не бросит.

— Ты и Маркуса убьешь? — говорит она сквозь мои пальцы, ее голос звучит слегка приглушенно. — Чтобы избавиться от него раньше, чем он избавится от тебя?

— Хороший план. Когда твоя жизнь висит на волоске, в голову приходят гениальные идеи.

— Вот тебе еще одна, — говорит она все тем же неизменным тоном. — Или, скорее, мысль. Непрофессиональная, но тебе все равно нужно ее услышать. Хочешь знать, почему ты слетаешь с катушек сильнее обычного, Престон? Потому что ты больше начал себя подавлять. Ты пытаешься слепить из себя того, кого, по твоему мнению, хочет видеть Маркус, но это оказывает обратный эффект на твою психику. Твой мозг бунтует против тебя, потому что ты загоняешь его в то же самое состояние, в котором находился, когда подвергался насилию.

— Заткнитесь, — шепчу я.

— Молчи, Престон, — ее голос становится ниже, подражаю моему. — Ни слова, Престон. Если будешь смирно сидеть, молчать и притворишься послушной статуей, никто ничего не узнает.

— Заткнитесь!

— Разве не это ты твердишь себе прямо сейчас? В эту самую секунду? Разве ты не убиваешь ту часть себя, которая хочет, чтобы ее услышали и приняли такой, какая она есть? И причина, по которой ты это делаешь, проще некуда. Ты впервые после того случая чувствуешь себя уязвимым, и сопротивляешься этому всеми фибрами души. Идешь против этого. Пытаешься убить это чувство любыми возможными способами, — она мягко улыбается. — Ты скорее убьешь Маркуса, чем разберешься в тех сильных чувствах, которые к нему испытываешь. Похоронишь его вместе с ними на глубине двух метров, чем расскажешь ему о своих демонах, потому что если ты это сделаешь, если выплеснешь все это перед человеком, который тебе так небезразличен, тебе придется столкнуться с ними лицом к лицу.

— Я сказал. Заткнитесь нахуй! — я отшатываюсь, ее слова обжигают мне кожу и горло, растекаясь по позвоночнику неконтролируемым пламенем.

Она встает, кладет блокнот на кресло и одергивает край кардигана, расправляя его.

— Думаю, пришло время тебе разобраться с этим самостоятельно.

— О чем вы?

— Я не буду снова смотреть, как ты занимаешься саморазрушением, — она разворачивается и уходит, громкий стук ее каблуков эхом разносится по деревянному полу.

— Погодите! — кричу я. — Вам платят за то, чтобы вы меня слушали! Вы не можете уйти!

Она открывает дверь, и внутрь врывается ледяной порыв ветра, пробирая меня до костей.

Доктор Дюре исчезает, но я не двигаюсь с места.

Не могу.

Мир вокруг меня расплывается, и я понимаю, что мои глаза наполнены слезами.

— Только не снова, пожалуйста, — шепчу я, падая на колени перед креслом и прижимая к дрожащей груди блокнот. — Мама… не уходи.

В общем, к черту доктора Дюре. Пусть катится в ад, мне плевать.

Нервный срыв? Ничего подобного.

И нет, я не просидел у нее почти всю ночь в ожидании, пока она вернется. А она вернется, когда ей понадобится очередной чек от отца.

Кстати об отце — думаю, Ленин был прав.

Он решил от меня отказаться.

Сейчас глубокая ночь, и я только что поджег его любимую тачку сразу после того, как вернулся из депрессивно пустого дома доктора Дюре.

Это был винтажный «Бентли», за который он выложил целое состояние и привез откуда-то с Ближнего Востока.

Отец видел, как его деньги, усилия и любовь к этой машине, на которой он выезжает покататься всего раз или два в год, горят прямо у него на глазах. Но он ничего не сказал — просто вернулся в свою пещеру… простите, в кабинет.

И даже не послал Ленина меня забрать.

Вы, блять, можете в это поверить? Трагическое отсутствие Ленина подтверждает теорию, которая крутится у меня в голове уже несколько недель.

Отец больше меня не наказывает, потому что от тех жалких крупиц небезразличия к моей персоне, что у него были, не осталось и следа.

Так что теперь я стою под дождем прямо напротив входа в гараж, пока персонал тушит пожар.

И жду.

Чего именно — сам не знаю.

Хотя, нет, знаю. Я жду, когда Джуд придет в себя, потому что он тоже потерял связь с реальностью после того, как узнал кое-какую пугающую правду.

И из-за этого оттолкнул единственный светлый лучик в своей жизни — Вайолет. Я чувствую с ней некое родство. У нее такой грустный взгляд, что он напоминает мне семилетнего меня. Грусть, от которой я не мог избавиться, что бы ни делал.

А еще она бы стала идеальным членом клуба «Проблем с мамочкой», который нам с Ви и Джудом точно нужно основать.

В любом случае, Джуд ведет себя как мудак, отталкивая всех вокруг, включая Вайолет, и это не круто.

Если мы оба слетим с катушек, кто тогда удержит меня от случайного самоубийства?

Я жду, когда вернется доктор Дюре, когда объявится Ленин.

Но больше всего жду, когда мне ответит Маркус.

Достаю телефон, глядя на него, пока дождь размывает экран. И нет, никаких новых сообщений. Все, что я вижу — это наша переписка после того, как я ушел.