— Митрополит Даниил приходил, — тихо доложил Шигона, пока слуги облачали меня в парадные одежды. — Дважды. О здоровье твоём государевом пёкся, велел передать…

— Не пустил, — не спросил, а констатировал я, чувствуя, как на мои плечи ложится тяжесть парчового, шитого золотом кафтана.

— Не пустил, — так же коротко подтвердил дядька. — Не велел, рек, государь к себе пущать.

Я кивнул. Шигона понимал меня без слов. Даниил, этот старый, хитрый лис, уже оправился от первого шока и теперь отчаянно искал возможность вновь втереться в доверие, нащупать почву, прояснить для себя, что же происходит на самом деле. Пусть суетится, пусть плетёт свои интриги и рассылает соглядатаев, пытаясь заглянуть мне за плечо. Ждать нашей встречи ему и впрямь осталось недолго. Вот только боюсь, митрополиту этот разговор придётся совсем не по нраву. Ибо встреча эта станет для него не прозрением, а приговором.

Когда с облачением было покончено, я двинулся на выход. Шигона шёл чуть позади, вполшага, его рука всегда была рядом, готовая в любой миг подхватить меня, если я оступлюсь.

У выхода из Государева двора, на широкой площадке перед дверьми Красного крыльца, меня уже ждали. Не просто отдельные бояре — вся Дума и представители всех знатных родов. В полном составе. И весь высший клир, во главе с самим Даниилом. Они стояли плотной, разряженной в пух и прах толпой.

Я замер на верхней ступени, позволяя им рассмотреть себя, впитать зрелище их гнева и милости, воплощённое в золоте и багрянце. И в наступившей, звенящей тишине началось движение. Не по команде, не по уговору — по единому, почти звериному инстинкту, что заставляет стаю склоняться перед вожаком. Воздух наполнился глухим шуршанием тяжёлых собольих шуб, шелестом парчи, тихим звоном панагий и золотых цепей. Словно подкошенные, самые могущественные люди государства — бояре, князья, святители церкви — начали оседать, сгибаться, ломаться в поясницах.

Это было похоже на медленную, страшную волну, прокатившуюся по толпе. Один за другим, ряд за рядом, они опускались на колени, а затем и вовсе падали ниц, распластываясь на холодных плитах крыльца. Горделивые головы, увенчанные бобровыми шапками, склонились до самой земли; седые бороды сметали пыль с отесанного камня. Даже Даниил, бледный как полотно, с исказившимся лицом, рухнул на колени вместе со всеми, упираясь в камень лбом в митрополичьем куколе. Передо мной простирался лишь пёстрый ковёр из меха, бархата, шёлка и унижения. Единственными, кто остался стоять, были я и мои безмолвные рынды.

Никак не прореагировав на коленопреклонённую толпу, я встал во главе этого молчаливого строя. По правую и левую руку от меня, чуть отступив назад, замерли три белых изваяния. Мстиславский, Бельский, Захарьин-Юрьев. Лица их были непроницаемы, как погребальные маски. Отсутствие четвёртого, Глинского, которого я сам же и сослал, теперь воспринималось не как случайность, а как грозное, зримое доказательство моей непреклонной воли.

Я не произнёс ни слова, лишь дождался пока шум встающих людей не прекратится и коротко, едва заметно кивнул в сторону жильцов, что застыли, как истуканы, у высоких створок дверей, ведущих на Красное крыльцо. Они поняли. С оглушительным, протяжным скрипом, от которого заложило уши, тяжёлые, окованные медью двери начали медленно отворяться, впуская в полумрак палат яркий, слепящий свет и гул голосов, доносившийся с площади.

И я шагнул в этот свет.

Соборная площадь была черна от народа. Тысячи, десятки тысяч людей заполнили всё пространство от Успенского собора до колокольни Ивана Великого. В тот миг, когда моя маленькая фигурка в сияющих на солнце золотых одеждах появилась на верхней площадке Красного крыльца, гул многотысячной толпы оборвался. Словно невидимый дирижёр одним взмахом своей палочки заставил умолкнуть этот гигантский, разношёрстный хор. Наступила тишина. Абсолютная, неестественная, давящая, в которой, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на брусчатке.

А затем, как по команде, вся эта огромная масса людей рухнула на колени. Волнами, ряд за рядом, от самого крыльца и до дальних стен, люди падали на грязные, холодные камни площади, не заботясь ни о чистоте, ни об одежде. И замерли, понурив головы, не смея поднять глаз.

Я медленно, шаг за шагом, начал спускаться по широким ступеням крыльца. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Справа и слева, чуть позади, двигались мои рынды, их белые атласные одежды почти светились в лучах солнца, а серебряные топоры тускло поблескивали.

Ещё дальше, образуя второй, более широкий круг, несокрушимой стеной двигалась моя личная стража. Это были рослые, плечистые молодцы, лучшие из лучших, отобранные с одной целью, — организовать живой бастион, чья единственная задача — умереть, прежде чем вражеская сталь коснётся их государя. Суровые, обветренные лица, окладистые, ухоженные бороды, строгий, немигающий взгляд, устремлённый поверх покорно склонённых голов толпы.

В первых рядах этого ощетинившегося сталью строя несли свою службу жильцы, их тяжёлые протазаны образовывали целый лес отточенных наконечников. За ними, мерно печатая шаг, следовали дети боярские из рядов государевого полка, и лишь потом шли мои стременные, топорники, поддатни и подачные. Последние, по сути своей, были теми же рындами, но запасными. Все они были готовы в любой миг сомкнуть ряды и принять на себя удар. За ними — вся Боярская Дума и церковные иерархи, покорно, как овцы, следовавшие за своим пастырем.

Я шёл через живой, коленопреклонённый коридор. Люди не кричали, не тянули ко мне рук. Они просто стояли на коленях, и в их опущенных, склонённых к земле головах была смесь благоговейного ужаса, трепета и той слепой, иррациональной веры, что способна двигать горы и топить в крови целые народы. Я чувствовал эту веру кожей. Она висела в воздухе плотной, почти осязаемой субстанцией, проникала в лёгкие с каждым вдохом, заставляя сердце биться ровнее и сильнее.

Путь до Архангельского собора был недолог, но мне он показался вечностью. Я шёл, не глядя по сторонам, вперив взгляд в золотые, сияющие на солнце купола усыпальницы предков моего реципиента.

Я шёл к ним, к теням, что покоились под тяжелыми каменными плитами собора, к пращурам Ивана, чьей кровью и волей был выстроен Московский трон. Мой путь лежал к тому, чьё имя до сих пор произносили шёпотом — к собирателю земель Руси, Ивану Грозному и Великому. Он собрал её не уговорами, но огнём и мечом, выжигая измену калёным железом и сшивая расползающиеся лоскутья удельных княжеств в единое, монолитное полотно державы. К нему, Великому, чей грозный дух, казалось, до сих пор витал под этими сводами, требуя от потомков не меньшей твёрдости.

Я шёл и к отцу реципиента, чья тень была тише, а методы — тоньше. Он не гремел подобно своему великому предку, но сумел удержать в руках наследство. Удержал не окриком, а терпеливой, вязкой паутиной искусных интриг, стравливая одних бояр с другими, нашептывая, подкупая, обещая — но ведь удержал же! Он сохранил венец, пусть для этого ему и пришлось окунуть руки по локоть в вязкую грязь дворцовых заговоров. Он сделал то, что должен был.

Теперь настал мой черёд. Я шёл, чтобы безмолвно отчитаться перед ними, положить к их холодным надгробиям не пасхальные яйца или куличи, но свою нерушимую клятву. Сказать им, что великое дело их жизни, дело собирания и сохранения земли Руси, не погибло и не кануло в Лету вместе с ними. Что я стою здесь, чтобы принять их наследие целиком — и нетленную славу, и пролитую кровь, и тяжкое, почти неподъёмное бремя самодержавной власти, которое отныне ложится на мои плечи.

И самое главное — я шёл заявить их безмолвным теням, что отныне этот крест я понесу в полном и абсолютном одиночестве. Без лукавой помощи церковников, что молятся о государе, а грезят о собственной, неограниченной власти над душами. Без поддержки спесивых, жадных бояр, для которых Русь — лишь бездонная кормушка и поле для сведения вековых счётов. Их век подошёл к концу. Отныне есть только я — и Русь. И никто и никогда больше не встанет между нами.