— Государю и великому князю Ивану Васильевичу, царю всея Руси… — Овчина говорил нужные слова свободно, не пересиливая себя. — Холопишко твой, Ивашка… челом бьёт.

— Встань, Ивашка.

Он поднялся одним слитным, упругим движением. Выпрямился во весь свой немалый рост. И посмотрел мне прямо в глаза.

Этот взгляд мне понравился. В нём не было ни тени страха, который сквозил в каждом движении Шуйского, ни заискивания, ни скрытой мольбы. Взгляд Овчины был прямым, чистым и абсолютно пустым от всякой мысли. Непроницаемый, как тёмная вода в лесном озере. Это был взгляд преданного пса, который не рассуждает, не оценивает и не сомневается. Он просто смотрит на хозяина, готовый в то же мгновение сорваться с места, броситься в огонь или вцепиться в глотку любому, на кого укажет хозяйская рука. В его глазах читалась не служба за страх, а слепая, безрассудная вера. Готовность исполнить любой, самый безумный приказ, не задавая вопросов.

В нём была сила. Не та, что у Шуйского, — изворотливая, построенная на интригах и богатстве. Сила Овчины была иной природы — простой, понятной, животной. Это была сила верности.

Что это было — пронзившее его душу прозрение или лишь животный трепет перед лицом неминуемой гибели? Неужели его и вправду так проняла моя… святость? Та самая, о которой всё громче шепчутся в народе, и которую я сам так усердно взращиваю в умах ближних и дальних. Милость, дарованная с высоты престола, подобная божественному снисхождению, способному обратить в веру даже самого закоренелого еретика. А может, всё куда проще и циничнее? И дело лишь в холодной, пахнущей сыростью земле, которую он почти успел назвать своим домом по дороге в Белоозеро? Человек, на мгновение заглянувший в глаза собственной смерти, готов присягнуть кому угодно, хоть самому дьяволу, лишь бы отсрочить последнюю встречу.

Впрочем, возможно, одно не исключало другого. Великий страх срывает с души всю наносную шелуху, всю боярскую спесь и хитроумие, оставляя лишь обнажённую, трепещущую суть, готовую принять любую форму. А на этой сути я и выжег клеймо своей власти, явив себя не просто государем, но спасителем. Силой, что держит в руке и жизнь, и смерть. В любом случае, доискиваться до истинных причин его столь быстрого преображения сейчас было некогда да и незачем. Важен был результат. А уж в чём там корень — в моей святости или его страхе — я разберусь как-нибудь потом, на досуге.

— О чем спор ведете? — я обвел спокойным взглядом обоих бояр, сперва Овчину-Телепнева, чьё лицо хранило печать новообретённого усердия, затем остановил взор на Василии Шуйском, выжидающе, давая ему, как старшему и более степенному, право говорить первым.

— Спор наш, государь, о плодах твоего государева веления… — осторожно, словно ступая по тонкому льду, начал Василий Васильевич. Он тщательно взвешивал каждое слово, не желая выглядеть в моих глазах обычным ябедником, но и не собираясь молчать о том, что считал вопиющей несправедливостью. — Дело кое ты нам поручил обернулось соревнованием не в благом усердии, а в лукавстве.

Я слушал, не перебивая, лишь изредка чуть склонял голову, показывая, что слежу за нитью его рассказа и понимаю суть обвинений. Мой взор скользил по вышитым узорам на кафтане Шуйского, по его холёным рукам, затем — на Овчину, который стоял рядом, напряжённый, как струна. Василий Васильевич говорил о том, как сам, на свои деньги, выкупал детей, как вёл точные записи, как его люди объезжали волости.

Речь его была обстоятельна и лишена лишних чувств, но в голосе звенела холодная боярская обида. Затем я жестом велел говорить Овчине. Тот, ощутив на себе мой взгляд, немедля начал горячо и сбивчиво оправдываться, доказывать, что действовал исключительно в интересах дела и во славу государя, а не из низких личных амбиций. Он клялся, что душа его горела желанием исполнить мой приказ как можно лучше, превзойти все ожидания.

Выслушав обоих, я пришёл к единственно верному выводу: необходимо принять сторону князя Шуйского. Не потому, что правда была всецело за ним — в конце концов, оба приложили немалые усилия, потратили изрядные средства. Но Шуйский сделал это честно и открыто, не пытаясь приписать себе чужой труд или приукрасить действительность. Его отчёты были сухи и точны, в них не было и тени хвастовства.

А вот Иван Фёдорович — тот схитрил, проявив изворотливость ума поистине купеческую. Он не просто исполнил указ, но решил обратить его в личную победу. По его приказу все его многочисленные сторонники, родичи, дети боярские и те, кто был обязан ему службой или попросту боялся отказать, как и все, бросились скупать детей по деревням и весям. А после Овчина собрал все эти разрозненные результаты воедино, сложил в общую кучу, приписал всех выкупленных детей себе лично и на бумаге представил дело так, будто он один, собственным трудом и из собственного кошеля, совершил сей великий подвиг, не упомянув ни единым словом тех, кто на самом деле мотал вёрсты по грязным дорогам и отсчитывал серебро.

— Лукавишь! — я погрозил ему пальцем, и голос мой, доселе ровный, обрёл стальную жёсткость. Я смотрел на него так, как строгий учитель смотрит на изловчившегося, но пойманного за руку школяра. — Али и пред Господом на Страшном суде чужие заслуги себе приписывать станешь? Мнишь, не узрит Он лжи в сердце твоем?

— Прости, государь! Грешен есмь, бес попутал! Не ведал, что творю! — Овчина, не раздумывая ни мгновения, рухнул на колени с такой лёгкостью, будто только и ждал этого момента. Он принялся истово, широко креститься, так часто и порывисто, словно пытался этим мельтешением рук отогнать от себя нечистого и разом смыть грех лукавства, искупить вину и перед Богом, и, что важнее, передо мной.

Я помолчал, давая ему время насладиться собственным покаянием. Это театральное действо было мне на руку. Пусть все видят: даже фаворит покойной матушки, даже могущественный Овчина-Телепнев — лишь прах у подножия моего трона. Когда звуки его бормотания стихли, я повернулся к Шуйскому. Тот стоял недвижимо, точно изваяние, с непроницаемым каменным лицом, и лишь по едва заметному подрагиванию бороды я мог догадаться, какое ликование бушует сейчас в его душе.

— Как и обещано было, — произнёс я торжественно и громко, чтобы каждое слово эхом разнеслось по палате и достигло ушей притаившихся у стен слуг, — назначаю тебя, князь Василий Васильевич, наместником на Москве. Отныне будешь моею десницею и первым советником в делах государственных.

— Благодарствую, великий государь! — Шуйский, позабыв про свой возраст и тучность, проворно согнулся в низком, почти до самого пола, поясном поклоне. — Верой и правдой служить буду! Ни живота своего, ни казны не пожалею во славу твою!

— Казна твоя мне без надобности, — я позволил себе едва заметную усмешку, холодную, как острие ножа. — Своего блюди, а в государеву не заглядывай.

Прозрачный намёк был понят мгновенно. Не воруй, не бери мзды, не обкрадывай казну, иначе спрос будет строгий. Шуйский выпрямился и серьёзно кивнул, без тени обиды принимая мои условия. Он был умён и принял правила игры.

— Что же до тебя, — я вновь обратил свой взор на Овчину, который всё ещё стоял на коленях, но уже не выглядел раздавленным. Напротив, в его осанке появилось нечто молодцеватое, он словно радовался, что ему даровали возможность так ярко явить свою покорность и собачью преданность. — Есть и тебе служба, Иване Федоровиче.

— Ведомо тебе, яко по моему указу повелено было служилых людей и их семьи, кои по разным причинам в холопство впали, вызволить и направить в Москву, — продолжил я, видя, как вспыхнул его взгляд. — Твоею первою службою будет принять их, на постой определить, строгий учёт им учинить да из самых крепких и годных по летам составить Стременной Стяг.

— По слову твоему всё исполню, государь-батюшка! Не посрамлю…

— Николи. Не. Смей. Речи. Мои. Прерывать. — Я произнёс эти слова раздельно, тихо, но с таким нажимом, что Овчина осёкся на полуслове и съёжился, вжав голову в плечи. Убедившись, что урок усвоен, я продолжил уже обычным тоном: — Гляжу, что внял. Слушай же дале. Объедешь ближние к Москве вотчины, сёла да веси. Сыщи место, где можно будет устроить смотр да провести отбор самых умелых, храбрых и бывалых воев из числа служилого люда. К осени помыслил я создать Опричный Государев Полк, что станет на полный мой кошт.