— Хвалю, Юре Иванович. Остёр ум твой, — кивнул я. — Воистину, можно. И не просто можно, но и должно. В том и состоит главная хитрость для твоих оружейных палат.

Я потянулся к кубку с отваром, смочил пересохшее горло и продолжил:

— Зри в корень. Железо простое, будь то пластина аль зерцало, вязко, удар молота сдержит, не треснет, но сабля его прорубит, а пуля пищальная промнёт. Чистый же уклад на доспех не гож — он тверд, стрела от него отскочит, но от доброго удара шестопёром разлетится в крошево, аки стекло, и осколки ратнику в грудь вопьются. Способ же сей, что я тебе открыл, дарует нам оба преимущества разом, без недостатков.

Щетинин подался вперёд, опершись о край стола, окончательно забыв о политесе. Впрочем Иван Юрьевич в точности повторил его движение, столь же заинтересованный моими словами. Фёдор Михайлович же не отвлекаясь, начисто переписывал черновики моих приказов.

— Коли ты нагрудник железный в такой короб с углём да рогом заложишь и ночь потомишь, а после закалишь в масле, — разъяснял я, переходя на сухой язык, — то железо вберёт «угольную силу» лишь снаружи. Сверху на доспехе образуется креплёная скорлупа. Сабля по ней скользнёт, тупясь, пуля всмятку расшибётся. А внутри, под скорлупой, железо останется мягким и вязким. Ударь по нему чеканом — оно помнётся, но не лопнет.

— Господи… — благоговейно выдохнул князь. — Да в эдаком доспехе и под пушки стать не страшно!

— То ты, княже, через край хватил. Затинный камень, может, и не пробьёт его, но нутро так встряхнёт, что кровью изойдёшь. Но способ сей годен не токмо для доспеха, — сухо продолжил я. — Замки к ручницам и пищалям. Сами шептала да огнива, о кои кремень искру высекает. Железные огнива мнутся и портятся скоро, а укладные лопаются от частых ударов. Будете же делать их из простого железа, а после в коробах крепить. Век служить будут, не стираясь.

Я сделал паузу, видя, как глаза князя лихорадочно блестят, подсчитывая выгоды для государева войска.

— Но о времени помни, Юре Иванович. От него всё идёт, — предуведомил я. — Силою той железо напитывается неспешно. Подержишь в горне ночь — корка войдёт в лезвие лишь на ноготь. Подержишь сутки — войдёт глубже. Аще же лезвие сабельное тонкое оставишь во углях дня на два-три, то железо пропитается до самой сердцевины. И станет та сабля крепка, но хрупка, яко стекло тонкое. Ударишь ею о чужой шелом — и она со звоном разлетится прямо в зрак. Для сабель да ножей сроки потребны иные, малые, дабы токмо кромку режущую напитать, и закаливать надлежит токмо её. Сие мастерам твоим надлежит самим в горнах опытами вызнать, куя да изламывая полосы для пробы.

Оружничий кивал, впитывая каждое слово, как губка. То, что я ему сейчас передавал, для Европы уже было известно в ремесленных гильдиях, но держалось в строжайшем секрете от чужаков, передаваясь от мастера к подмастерью. На Руси же хорошая сталь, или уклад, как её здесь называли, стоила баснословных денег, а поверхностное науглероживание в промышленных масштабах почти не применялось. Единичные мастера умели подкаливать кромки топоров, но поставить производство несокрушимых кирас и ружейных замков на поток — это был колоссальный скачок для армии.

Чтобы он произошёл, как в просвещённой Европе, требовалось, чтобы несколько условий сошлись в одной точке, подобно звёздам на ночном небе. Необходима была руда, обильная и чистая от вредных примесей, лежащая едва ли не на поверхности. Нужен был сытый пахарь, чья земля родила бы столько хлеба, чтобы он мог прокормить не только свою семью, но и того мастера, что отлучён от плуга и занят лишь одним своим ремеслом. Этот излишек создавал богатство, а богатство рождало спрос — уже не просто на железный гвоздь, а на узорчатый доспех и клинок диковинной работы. И так далее, одно цеплялось за другое, порождая ремесленные города и целые гильдии мастеров, что из поколения в поколение оттачивали своё умение. На Руси, увы, из всего этого имелся лишь спрос, всё же остальное было с обратным, губительным знаком.

Здешняя болотная руда, бурый железняк да серный колчедан, давала в сыродутном горне крицу рыхлую, нечистую, полную серы и фосфора. Из такого металла доброго оружия или надёжной брони не сковать, сколько ни бейся. Вот и стоял кузнец над наковальней, сгоняя семь потов, выбивая молотом из раскалённого комка вредные примеси, и молился, чтобы полоса не треснула. Тут не до опытов и поисков, всё делалось ровно так, как делали деды и прадеды, ибо любой шаг в сторону от проверенного пути грозил лишь напрасной тратой сил, угля и железа. Чтобы выковать один сносный клинок, здешнему мастеру требовалось труда и времени втрое, а то и вчетверо больше, чем его собрату где-нибудь в Милане. Что уж говорить про сказочную индийскую сталь, который звался булатом, клинки из коего стоили на Руси дороже иной вотчины с деревнями.

Так что мой способ, открытый князю, был не просто новой хитростью. Он был одним из тех краеугольных камней, из которых я собирался возводить новое здание промышленности моей Державы. Это был один из тех самых рычагов, которые позволят обойти столетия медленного, мучительного роста, которого Русь попросту не могла себе позволить, зажатая между врагами. Первый шаг к тому, чтобы не покупать сталь за границей за бешеные деньги, а ковать своё, лучшее.

Я подался вперёд, и мой взгляд стал тяжёлым, холодным, придавливая князя к стулу.

— Но ведай же, княже. Тайна сия есть ключ к несокрушимости ратей моих. Учини у себя в палатах Казённых кузню дальнюю, особную. Обнеси её тыном высоким. Мастеров туда избери самых искусных да неболтливых. Жалованье им положи щедрое, дабы нужды не ведали.

Я повысил голос так, чтобы в нём зазвенела привычная уже для них мёртвая угроза:

— Но всяк кузнец, всяк подмастерье и всяк дьяк, кто порог той кузни тайной переступит и способ сей узрит, пущай тебе крест святой целует. Грамоту подпишут кровью, что никому и никогда, ни жене на ложе, ни попу на духу, о том, как железо в уклад обращать, не скажут. Аще же тайна сия утечёт к литве с ляхами, свеям аль татарве… аще прознаю, что болтлив оказался кто из людей твоих…

Я не договорил, лишь медленно откинулся назад.

Щетинин побелел.

— Языки повырываю, на кол посажу весь род болтуна до седьмого колена, а тебя, Юрка, в том самом масле заживо сварю, в коем ты уклад сей калить станешь, — закончил я ровным, лишённым всяких эмоций тоном.

— Крест животворящий целую, государь! — князь рухнул на колени. — Двор оцеплю людьми верными! Аще кто проболтается — сам того своими руками в горн суну! Ни единая душа, опричь доверенных, не сведает!

— Вот и добро, — я кивнул, дозволяя ему подняться. Первый кусочек в сфере военных технологий был успешно закреплён. Но впереди ждали куда более мирные, но не менее важные дела. — А ныне, когда с оружьем и бронёй мы порешили, воротимся к мерам нашим.

Я снова открыл глаза и вперил тяжёлый взгляд в Щетинина:

— Забудьте старые гривенки, берковцы и пуды, что разнятся от Новгорода до Рязани, словно у нас не единая Держава, а лоскутное одеяло. Мы вводим новый вес. Единый, нерушимый, понятный всем. И вывести этот правильный вес из небытия смогу лишь я один.

Шигона и дьяк Мишурин, продолжавший скрупулёзно вести запись моих поручений, переглянулись, не смея перебить. Они не могли знать, что прямо сейчас в моей голове оживает физическая память сотен других жизней. Память мышц рук мясников, аптекарей и торговцев, которые чувствовали этот необходимый мне килограмм с закрытыми глазами.

— К завтрашнему утру, Юре Иванович, ты приуготовишь мне всё для работы, — распорядился я, меняя военный тон на деловой. — Собери в кузне, что потише да посуше, следующее. Найдёшь гончара, пусть принесёт узкогорлые неглазурованные кувшины. Прикажешь принести из Казны самые точные рычажные весы, коими серебро и злато вешают.

Щетинин торопливо кивал, шевеля губами, чтобы ничего не упустить.

— Сверх того. Принесть мне бадью чистейшей воды колодезной. Горсть песку речного, промытого, да гальки мелкой. С поварен возьми изрядный кус мяса сырого, без костей и жил. А главное — лом от пушечной меди, мелко колотой, да тигель огнеупорный. Кузнеца держать у горна наготове. Едва я вес нужный отмерю, пусть немедля медь плавит да в форму глиняную льёт. Форму же вели сделать круглой, с ушком, дабы рукой брать сподручно было.