— Можно тоньше? — спросил он.

Я подняла голову.

Он сразу понял выражение моего лица и чуть отступил.

— Для яичницы. Не вообще по жизни.

— А я уже почти ушла с помидором.

— Не уходи. Можно и так.

Я дорезала тоньше, толкнула его локтем. Он улыбнулся, и напряжение вышло из меня вместе со смехом. Было непривычно понимать, что замечание о помидоре не обещает длинного списка моих недостатков.

Мы ели у окна. Роман рассказывал, как три года снимал квартиру с приятелем, который ставил будильник на пять сорок и ни разу не вставал раньше восьми. Я — как мы с Таней в молодости делили единственное приличное пальто на свидания и однажды обе договорились на вечер пятницы.

— Кто пошёл?

— Таня. Я сказала своему, что заболела.

— Почему уступила?

— Её мужчина обещал ужин, а мой — погулять. В феврале. Мы приняли хозяйственное решение.

Роман засмеялся так, что пришлось поставить чашку. Я смотрела на него и думала: вот этого Денис не писал ему в инструкции. Этой истории Денис и сам не знал. Она случилась до него, и я почему-то много лет считала, что всё интересное из той жизни уже рассказано.

На холодильнике висела фотография Романа с пожилым мужчиной. Они стояли возле машины с поднятым капотом. Я узнала машину по руководству, которое он купил в том посёлке.

— Это твой отец?

Роман кивнул.

— Здесь уже плохо себя чувствовал. Но всё равно велел открыть, посмотреть. Будто я без него мог три гайки перепутать.

— Мог?

— Четыре. Там четыре было.

Он посмотрел на фотографию. Я не стала спрашивать, как отец умер. Роман сам заговорил после паузы: как приехал к нему с пакетом фруктов, как отец рассердился на виноград с косточками, как они вместо серьёзного разговора весь вечер смотрели передачу про ремонт дорог.

— Я потом всё вспоминал: надо было сказать что-нибудь. Спросить. А мы ругали дорожников.

Он усмехнулся, не глядя на меня.

— Он ругал?

— Ещё как.

— Значит, вечер был неплохой.

Роман провёл большим пальцем по ручке чашки.

— Наверное.

У меня сжалось сердце от знакомого движения: он снова трогал чашку, как в кафе, когда выбирал трудные слова. Я могла сказать, что мы непременно запишем его рассказ, сохраним память, придумаем что-то правильное. Вместо этого спросила, остался ли виноград.

— Что?

— Вы его съели?

— Съели. Он косточки в блюдце складывал, считал. Доказывал, что я купил самые дорогие отходы.

Мы оба засмеялись. Роман встал, убрал тарелки. Я хотела помочь, он сказал, что справится, и включил воду. Я сидела у него на кухне в его футболке, поджав согревшиеся ноги, и вдруг поняла, что мне не хочется проверять время. Совсем.

Пока он мыл посуду, я прошла в комнату за телефоном. На столе лежали распечатки, карандаш, раскрытая тетрадь. Я прочитала верхнюю строку прежде, чем сообразила, что это чужое: «Если вас мучают…» Дальше шла реклама средства для суставов.

Под листом торчал сложенный пополам договор. Мне хватило бы одного движения, чтобы посмотреть заказчика.

Я отступила от стола.

— Ты можешь брать книги, — сказал Роман из дверей.

Я вздрогнула.

— Я не книги смотрела.

Он перевёл взгляд на стол. Потом на меня.

— Я знаю, как это выглядит, — сказала я слишком быстро. — Просто увидела бумагу и подумала…

— Что это очередной заказ на кого-то?

Я не ответила. Роман прислонился к косяку.

— Оля, я могу сейчас показать все бумаги. Но завтра будет ящик, послезавтра телефон.

Мне стало жарко, хотя волосы ещё были мокрыми.

— Я не открыла.

— Вижу.

Он подошёл, положил на договор рекламный лист и убрал оба в папку. Спокойно, без вызова. Я смотрела на его руки и чувствовала злость — на него, на себя, на то, что хороший день всё равно упёрся в эту бумагу.

— Мне нужно время.

— Я даю. Но стол будет здесь. И бумаги тоже.

Он вышел на кухню. Я осталась посреди комнаты, кутаясь в футболку. Хотелось немедленно одеться и уйти, наказать его тем, что мне стало стыдно. Вместо этого я прошла в ванную, потрогала подол платья. Он был почти сухим.

Я переоделась, вынесла футболку аккуратно сложенной. Роман сидел за столом.

— Уходишь?

— Да. Но не из-за папки. Уже вечер.

Он кивнул, не поверив до конца, и это было видно.

— Мне было хорошо, — добавила я. — И сейчас тоже. Просто неловко.

Он поднял голову.

— Останься ещё на чай. Неловко можно и здесь.

Я поставила сумку на пол.

Во второй раз мы пили чай с сухими печеньями, найденными в шкафу. Роман разломил одно, понюхал и отложил.

— Нет. Это, кажется, для гостей, которых больше не зовут.

— Тогда мне два. Я сегодня отличилась.

Он покачал головой, выбросил пачку. Достал мёд. Мы поссорились совсем немного, не успев стать врагами, и теперь сидели за тем же столом, собирая ложками засахаренный мёд. Я не знала, считать ли это удачным свиданием. Но когда Роман проводил меня до остановки, я сама прижалась щекой к его груди на прощание.

Он обнял меня за плечи. Не поцеловал. Я чувствовала, как ему хочется, и от этого хотелось ещё сильнее.

— До вторника? — спросил он.

— До вторника.

Я поехала домой с его зонтом. Он остался стоять под козырьком, и я видела его ещё несколько секунд через мокрое стекло.

За три недели у нас появилось несколько простых привычек. Он спрашивал, удобно ли звонить. Я говорила, если была занята, вместо того чтобы разговаривать сквозь раздражение. Мы ели в кафе, ходили по городу, однажды вместе выбирали мне рабочий стул и не сошлись во мнениях. Я купила тот, который нравился мне. Роман помог донести коробку и не напомнил потом, что предупреждал, когда у меня затекла спина.

Я впервые приехала к нему в студию в конце рабочего дня. Женя оказался худым человеком в очках, который посмотрел на меня внимательно, но не стал изображать многолетнего знакомого.

— Ольга? Здравствуйте. Рома в аппаратной. Только осторожно, у нас порог.

Я осторожно перешагнула.

В комнате пахло деревом и свежей тканью. На стене висел лист с расписанием, половина клеток пустовала. Роман сидел у компьютера и слушал запись. Заметив меня, снял наушники.

— Пять минут?

— Конечно.

Я устроилась на стуле. Он качнулся.

— Не тот, — предупредил Женя из соседней комнаты. — Этот у нас для оптимистов.

Я пересела.

Роман закончил, выключил оборудование и отдал Жене ключ. Никакого подаренного мне спектакля: человек доработал свою работу и вышел вместе со мной на улицу.

Мы шли до остановки пешком. Начинался ранний осенний вечер, в окнах уже горел свет. Возле дома с цветочным магазином я остановилась.

— Что? — спросил Роман.

— Ничего. Просто подожди.

Я взяла его за руку. Он посмотрел на наши пальцы, потом на меня.

— Я всё ещё боюсь, — сказала я.

— Я тоже.

Я шагнула ближе. Он коснулся моей щеки, осторожно, но не так, будто я могла сломаться. Ладонь была тёплая, у большого пальца осталась тонкая полоска от пореза.

Я подняла лицо сама.

Первый поцелуй вышел неловким: я улыбнулась раньше, чем он приблизился, мы задели друг друга носами. Роман тихо рассмеялся, и напряжение отпустило настолько, что во второй раз я уже не думала, как выгляжу со стороны.

Он обнял меня, я держалась за его рубашку. Мимо прошли люди, хлопнула дверь магазина, кто-то попросил пропустить к подъезду. Мы отступили, не разжимая рук.

— Пойдём ко мне? — спросила я.

Роман посмотрел мне в глаза.

— Ты уверена?

— В том, что хочу, — да.

Он кивнул и поцеловал меня ещё раз, коротко, прежде чем мы пошли к остановке.

Дома я сразу сказала, что ужасно нервничаю. Он признался, что тоже, и это помогло больше, чем любые уверенные слова. Мы долго сидели на кухне, пили воду, потом я взяла его за руку и увела из-за стола.

Утром Роман проснулся раньше. Я услышала, как на кухне щёлкнул чайник, но не встала сразу. Лежала под одеялом, трогала кончиками пальцев его подушку и прислушивалась к собственному состоянию.