— Я не буду вам объяснять, как с ним жить, — сказала я.

На том конце стало тихо.

— Простите. Глупо спросила.

— Да.

Она не стала просить ещё раз. Сказала, что отправила всё, что касается обещанного развода. Я поблагодарила за материалы, и мы попрощались.

После звонка мне пришлось долго сидеть неподвижно, чтобы не перезвонить и не спросить, была ли я для них смешной. Мне очень хотелось узнать и совершенно не нужен был ответ.

В четверг я записала третьего участника пилота. Он работал в районной мастерской и сначала говорил только о станках. На стол перед собой положил листок с датами, несколько раз поправил очки и попросил не задавать личного.

Я обещала. Мы начали с того, как он добирался на работу. Через десять минут он рассказывал про автобус, который зимой заводили всем двором, и смеялся над своим прежним начальником. Я не тянула его к семейной истории, хотя знала, что там наверняка найдётся что-нибудь сильное. Мне хватило того, что он сам хотел отдать.

После записи он спросил, не слишком ли долго. Я ответила, что выберу несколько минут и пришлю послушать. Он обрадовался возможности убрать собственное «ну», которого, по его мнению, было слишком много.

Дома я открыла монтаж. В наушниках люди говорили о воде, кино и работе. Никто не знал, что я перед каждым нажатием на воспроизведение стараюсь не вспомнить чужой ответ «Контакт есть». Я сидела за столом, пока Вера не постучала и не попросила выключить свет в коридоре, если больше не буду выходить.

— Я ещё чай сделаю, — сказала я.

— Тогда оставь. Только дверь не хлопай.

Она ушла. Я сняла наушники и вдруг услышала квартиру: холодильник, далёкий телевизор, воду в соседней комнате. Обычные звуки не требовали от меня решения.

Я заварила чай, вернулась к работе и закончила последний переход.

В пятницу музей принял пробный выпуск с двумя правками. Я прочла письмо стоя в очереди за хлебом и пропустила свою очередь.

— Женщина, вы будете? — спросили сзади.

— Буду, — сказала я. — Очень буду.

Дома я отправила Тане фотографию батона и скриншот письма. Она написала: «Поздравляю. Батон особенно удался».

Роману я не написала. Но открыла его чат и увидела последнее «Хорошо», отправленное из отеля. Он действительно молчал.

Под вечер пришло обещанное подтверждение возврата денег: два перевода, общая сумма девяносто тысяч, отдельный перевод за оплаченное ему проживание. В письме стояло: «Расчёт закончен».

Я ответила: «Получила».

Через минуту добавила: «Со студией что?»

Он написал не сразу.

«Первое помещение упустили. Часть взноса за подготовку не вернули. Женя предложил меньшую комнату. Пока считаем».

«Женя всё ещё не хочет работать вместе?»

«Теперь обсуждает условия».

Я долго смотрела на короткий ответ. Не знала, стоило ли спрашивать дальше, и всё-таки спросила:

«Какие?»

«Он будет вести деньги и сроки. В этот раз я соглашусь, если он вообще решит продолжать».

Я прочла сообщение ещё раз. Цена его поступка существовала где-то вне моей боли. Он не просил меня утешить.

«Спасибо, что прислал подтверждение», — ответила я.

На этом разговор закончился.

В субботу я отвезла Ларисе распечатки выбранных фотографий. Роман остался в городе, где бы он ни был, и дорога к дачам оказалась обычной дорогой: поворот у магазина, канава, собака за забором. Я поймала себя на том, что ищу корень, о который споткнулась. Найти не смогла.

Лариса встретила меня в тех же сапогах. На столе уже лежал альбом, рядом — две чашки. Я предупредила, что приехала ненадолго: только согласовать снимки, не записывать всё заново.

— А я и не собиралась заново, — сказала она. — У меня пирог сгорит, если долго.

Мы разложили фотографии. Алексей присоединился через несколько минут, сел с другой стороны и сразу спросил, будут ли подписи. Я показала черновик. Он долго читал, исправил год, потом неожиданно принёс снимок старого колодца.

— Вот это можно. Здесь бабушка нормальная.

Лариса фыркнула, но промолчала. Я взяла фотографию. Женщина стояла с двумя вёдрами и смеялась кому-то за кадром. Снимок был менее эффектным, чем кастрюля на голове, но в нём чувствовалось движение: одно ведро наклонилось, вода выплеснулась на траву.

— Кто снимал? — спросила я.

— Дед, — ответил Алексей. — Он всё время её смешил, чтобы не стояла как на паспорт.

Лариса отвернулась к дому.

— Вот видите, — сказала она. — Сам принёс. А в прошлый раз такую лекцию прочитал.

Сын улыбнулся, не оправдываясь. Мы выбрали три снимка. Я записала, какие имена можно указать, а где лучше оставить только место и год. Ничего торжественного не произошло. Мне просто дали материал, который я могла использовать без ощущения, что отняла его в споре.

За чаем Лариса спросила, где мой помощник. Я сказала, что мы сейчас не общаемся. Она кивнула и подвинула мне пирог. Ни вопроса «почему», ни совета немедленно помириться.

— Этот кусок с краю, там теста меньше, — пояснила она. — Я сама такие люблю.

Я поблагодарила и вдруг едва не заплакала. Пришлось сделать глоток чая, слишком горячего, чтобы пить сразу.

На остановке я достала телефон. У Романа не было ни одного нового сообщения. Я могла отправить фотографию дверцы, которую действительно прикрутили, и начать с безопасной шутки. Вместо этого написала Ирине, что привезу три согласованных снимка.

Роман был бы рад за меня. Я думала об этом всю дорогу и не знала, помогает мне эта мысль или мешает.

В воскресенье я поехала за вещами, которые не уместились в первый раз. Денис обещал оставить коробку у консьержки, но утром написал, что та ушла, а соседям он отдавать не хочет. Я перечитала сообщение и позвонила сама.

— Ты дома?

— Да.

— Тогда поднимусь к тебе. Двадцать минут, я заберу и уеду.

— Оля, ты можешь не ставить таймер. Я на тебя не наброшусь.

Я не ответила на это. Сообщила, когда буду, и убрала телефон.

На нашем этаже пахло краской. Соседи наконец ремонтировали общий коридор, о котором мы спорили три года. Я нажала звонок и вспомнила, как сама запрещала Асе звонить, если у неё есть ключ: будила меня после ночной работы. Теперь ключ лежал в кармане, но пользоваться им не хотелось.

Денис открыл почти сразу. Был в домашней футболке, которую носил по выходным, с мокрыми после душа волосами. На секунду я увидела обычное воскресенье: сейчас пройду на кухню, спрошу, кто съел последний сыр, он скажет, что не видел. От этой короткой ясной картинки стало больнее, чем от любого его оправдания.

— Коробка в комнате, — сказал он. — Я не всё нашёл. Посмотри сама.

Я сняла обувь. Тапочки стояли на прежнем месте, но я прошла босиком. В спальне на кровати лежал мой тёплый халат. Денис принёс его из ванной, как будто это была забытая вещь, которую я непременно захочу забрать.

На самом деле халат я видела во время первого переезда и оставила специально. Он был тяжёлый, неудобный для маленькой комнаты, и мне не хотелось возить с собой ещё одну коробку. Сейчас рукав свисал с кровати так, словно кто-то ждал, пока я проснусь.

Я сложила его. Положила в пакет к полотенцам.

Денис стоял в дверях.

— Останешься на кофе?

— Нет.

— Ты можешь хотя бы сесть? Мне неприятно разговаривать с твоей спиной.

Я повернулась.

— Я приехала за вещами.

— Я понял. Ты это сказала уже четыре раза.

Он выглядел уставшим. Я не испытывала удовольствия от этой усталости. Хотела когда-то увидеть, как ему станет плохо без меня; теперь видела и всё равно не знала, куда деть свою боль.

— Мне Кира звонила, — сказала я.

Денис отвёл глаза всего на секунду. Этого хватило.

— Что ей нужно?

— Спросить, почему я мешаю вам развестись.

Он медленно выдохнул.

— Я так не говорил.