Вечером ноябрьская стужа уже начала переходить в настоящую, колючую зиму. Я приехала в гаражный кооператив, где находилась автомастерская Артура. За тяжелыми металлическими воротами гудела тепловая пушка.

Внутри пахло озоном от сварки, отработанным машинным маслом и крепким черным чаем. Артур стоял у верстака, склонившись над какой-то сложной деталью. Искры разлетались в стороны, освещая его суровый профиль.

Я остановилась у входа, не решаясь прервать его работу. Внутри меня всё дрожало от усталости и страха. Я смотрела на его широкую спину и вдруг испугалась. А что, если он скажет то же самое, что говорил Стас? Что, если он усмехнется и бросит: «Варя, зачем тебе этот цех? Это мужские игры, суды, инвесторы… Сиди дома, пеки свои тортики на заказ, я и так тебя прокормлю».

Артур выключил сварочный аппарат, откинул маску и обернулся. Заметив меня, он тут же бросил инструмент, стянул грубые перчатки и вытер руки чистой ветошью.

— Варя? Ты почему бледная такая? Замерзла? — он шагнул ко мне, и от него повеяло жаром раскаленного металла.

Я покачала головой и, сбиваясь, пересказала ему всё, что произошло в ресторане. Про миллионы, про цех, про инвестиции. И про ультиматум юриста.

— Стас никогда не подпишет этот отказ, Артур, — мой голос дрогнул, выдавая отчаяние. — Он удавится от жадности. Он скорее сам сдохнет в своей коммуналке, чем позволит мне стать независимой. Из-за его иска по Сосновке я теряю контракт всей жизни. Я не знаю, что делать.

Я зажмурилась, ожидая его вердикта.

Артур подошел вплотную. Он осторожно, чтобы не испачкать моё светлое пальто, коснулся моего виска губами — горячими, жесткими.

— Значит, мы выбьем из этого хмыря подпись, — его голос был спокойным и низким, как гул того самого дизельного двигателя, на котором мы мчались в Сосновку.

Я удивленно распахнула глаза.

— Ты… ты не считаешь, что я замахнулась на слишком многое? Что мне не нужен этот цех?

Артур посмотрел на меня с легкой, почти незаметной усмешкой, но в его грозовых глазах плескалась абсолютная, непоколебимая гордость.

— Моя женщина строит империю. Зачем мне её останавливать? Металл гнется, Варя, если правильно подобрать пресс. А у нас для твоего бывшего мужа есть отличные тиски. Звони адвокату. Пора закручивать гайки.

Через десять минут мы сидели в каморке при гараже. Телефон лежал на столе, включенный на громкую связь. Сквозь легкое шипение динамика доносился бодрый голос Семена Михайловича, а на фоне периодически вклинивались едкие комментарии Вики.

— Ситуация предельно ясная, — чеканил адвокат. — Судиться с ним за отказ от исков мы будем месяцы. Инвесторы столько ждать не станут. Нам нужен экспресс-метод. И он у нас есть.

— Вы про те липовые чеки на стройматериалы? — спросила я, обхватывая ладонями кружку с горячим чаем, которую мне всунул Артур.

— Именно, Варвара Дмитриевна. Мошенничество и служебный подлог. Но это еще не всё. Сегодня утром у меня был неофициальный разговор со следователем из ОБЭПа, который шерстит базу Павла Аркадьевича Сюсина. Дядя вашей Леоноры решил выйти сухим из воды и списывает всю недостачу на своего «будущего зама». Станиславу Игоревичу шьют хищение в особо крупном размере.

— Он пойдет на дно, как топор, — радостно вставила Вика.

— Пойдет, — согласился адвокат. — Но если вы, Варвара Дмитриевна, прямо завтра утром отнесете заявление в прокуратуру о том, что он использовал поддельные документы в суде, и приложите доказательства вывода материалов с базы, его закроют в СИЗО еще до обеда. Для следствия это станет последним, железным гвоздем в его крышку.

Я переглянулась с Артуром. Он кивнул.

— Что мы ему предлагаем? — спросила я.

— Сделку с дьяволом, — усмехнулся Семен Михайлович. — Вы не даете ход заявлению. Вы позволяете ему самому барахтаться с проблемами Сюсина, без вашего добивающего удара в спину. А он в присутствии нотариуса подписывает полный, безоговорочный отказ от претензий на квартиру, дачу в Сосновке, автомобиль и любые ваши бизнес-активы. И заодно подписывает согласие на развод без суда. Мы раздеваем его юридически догола.

— А если он откажется? Он ведь может подумать, что я блефую, — сомнение всё еще скреблось внутри.

— Тогда он сядет. И сядет надолго, — жестко ответил адвокат. — Выставляйте ультиматум. Вы больше не жена, просящая алименты. Вы палач, у которого в руках рычаг гильотины.

Я отключила связь. В маленькой комнате отдыха повисла тяжелая тишина. Я достала телефон, открыла диалог со Стасом. Пальцы летали по экрану быстро, не оставляя места для жалости.

«Завтра в 12:00 жду тебя у нотариуса на Ленина, 15. У нас есть тема для разговора о твоих липовых чеках на ремонт Сосновки и о проверке на базе Сюсина. Не придешь — следующие бумаги будешь подписывать следователю в кабинете. Это не блеф, Стас. Это твой единственный шанс не уехать в СИЗО до выходных».

Кнопка «Отправить». Письмо улетело.

— Он решит, что ты хочешь торговаться, — заметил Артур, забирая у меня остывшую кружку. — Он судит по себе. Решит, что может надавить на жалость или припугнуть.

— Пусть думает, что хочет. Завтра ровно в двенадцать его иллюзии закончатся.

Я вернулась в свою квартиру поздно вечером. Она встретила меня привычной тишиной и запахом корицы, намертво въевшимся в стены. Я открыла шкаф, перебирая вешалки. Мне нужен был костюм. Строгий, темный, без единого намека на мягкость. Завтра я должна выглядеть не как женщина, которая пекла ему пироги, а как человек, который ставит подпись под приговором.

Я достала темно-серый жакет, когда тишину квартиры разорвал звонок телефона.

Я бросила взгляд на экран, ожидая увидеть имя Стаса. Но там высветилось: «Анна Петровна».

Свекровь. Та самая женщина, которая еще несколько дней назад проклинала меня посреди торгового центра, брызгая слюной и обещая, что мой «вертеп» прогорит.

Я хотела нажать сброс. Мне было не до её ядовитых монологов. Но палец, словно повинуясь какому-то странному инстинкту, скользнул по зеленой кнопке.

— Я слушаю, Анна Петровна. Если вы опять хотите рассказать мне про гастрит вашего сына, то аптека…

— Варя! Варечка, умоляю, не бросай трубку! — её голос сорвался на животный, захлебывающийся крик. В нем не было ни капли прежнего превосходства, только первобытный, парализующий ужас.

Я замерла, сжимая в руке плечики с жакетом. На заднем фоне в трубке слышался грохот, звук бьющегося стекла и чьи-то приглушенные мужские маты.

— Анна Петровна? Что у вас происходит?

— Это не у меня! Это у Стасика! — свекровь рыдала так громко, что слова сливались в один сплошной вой. — Я приехала к нему… он мне адрес дал… Господи, Варя, он живет в какой-то вонючей коммуналке на окраине! Но дело не в этом! К нему пришли! Какие-то страшные люди от этого Сюсина!

— Что они делают? — мой голос стал ледяным.

— Они всё разгромили! Они бьют его, Варя! Они орут, что повесили на него долг в девять миллионов за недостачу на базе! Они поставили его на счетчик! Сказали, если до завтра не будет первой части, они его в лес вывезут! Варечка, доченька, спаси его!

Слово «доченька» резануло по ушам хуже пенопласта по стеклу.

— При чем здесь я, Анна Петровна? Пусть звонит своей Леоноре. Или в полицию.

— Какая полиция?! — закричала она в истерике. — Они сказали, полиция у них прикормлена! Леонора его заблокировала! Варя, у тебя же теперь есть деньги! Я видела, сколько ты зарабатываешь! У тебя бизнес, у тебя этот мужик новый, богатый! Продай машину, продай дачу! Дай им денег! Варя, они же его убьют!

Связь прервалась. В трубке повисли короткие гудки, а следом пришло сообщение с неизвестного номера.

Фотография.

Темная, ободранная комната. На грязном линолеуме, среди разбросанных картонных коробок и растоптанной лапши, сидит Стас. У него разбита губа, из носа течет кровь, пачкая ту самую дорогую сорочку, которую я когда-то выбирала ему на годовщину. В его глазах — абсолютный, темный, животный животный ужас человека, который понял, что заглянул в бездну, и бездна посмотрела на него в ответ.